Кофейная Вдова. Сердце воеводы (СИ)

Микула почесал бороду. Взгляд его приклеился к рукаву Марины, где исчез кошель.
— А что делать-то надо? — буркнул он уже по-деловому. — Показывай.
Марина подошла к сугробу у крыльца. Сорвала сухой прутик.
— Смотри сюда.
Она начала чертить на плотном снегу схему.
— Вот стена. Вот печь. А вот здесь, поперек избы, мне нужен стол.
— Стол? — Микула наклонился, глядя на линии.
  
— Высокий. По грудь.
— По грудь⁈ — плотник вытаращил глаза. — Это ж как за ним сидеть? На насесте, как куры?
— За ним не сидят, Микула. За ним стоят. И работают. Столешница — дуб. Толщина — в три пальца. Гладкая, как лед. Понял?
Микула смотрел на чертеж, потом на Марину.
— Чудно́… — протянул он. — Стоячий стол. Барство какое-то. Но…
Он махнул рукой.
— Сделаем. Дуб есть, сухой, выдержанный. Задаток давай.
— Задаток — когда инструмент принесешь, — отрезала Марина. — Жду через час. Опоздаете — уйду к костромским.
Она развернулась и, кивнув Дуняше, пошла прочь со двора. Спиной ощущала уважительные взгляды. Тендер был выигран.
Пока они шли обратно к мосту, Марина бросила взгляд на реку. Там, у черных прорубей, стояли бабы. Стояли на коленях, в мокрых передниках. Голыми, красными от ледяной воды руками они полоскали тяжелое белье. Пар шел от прорубей, и слышны были только удары вальков. Адский труд. Каторжный. Марина замедлила шаг. «Стиральные машины я не изобрету, — мелькнула мысль. — Но прачечная… Большая общественная прачечная с котлами, горячей водой и наемными прачками. Чтобы эти женщины могли просто сдать белье и забрать чистое, заплатив копейку, а не морозить руки до артрита».
Она запомнила эту мысль.
— Это следующий стартап, — прошептала она себе под нос. — Масштабирование бизнеса.
— Что, матушка? — переспросила Дуняша.
— Ничего. Говорю, плотники будут вовремя. Бежим, Дуня. Нам надо мебель выносить.
  
Глава 7.2
 
Перестройка
 
Изба стонала. Но это был не стон боли, а звук трансформации. Визжала пила, глухо ухали топоры, в воздухе висела густая, золотистая взвесь опилок. Пахло резкой, живой свежестью сосновой смолы и благородным духом дуба. Запах перемен.
Посреди этого строительного хаоса стояла Марина. В руках у неё был кусок угля, перед ней — широкая доска, прислоненная к стене.
— Вот здесь, — она провела жирную черную линию поперек «чертежа». — От стены до печи. Высота — по пояс. Ширина — в два локтя.
Микула, старший артельщик, мужик с бородой, в которой застряла стружка, смотрел на доску как на еретическую икону. Он вытер пот со лба шапкой и крякнул.
— Высоко, матушка, — прогудел он осуждающе. — Это ж ни сесть, ни лечь. Лошадь поить — и то высоко. За таким столом стоя едят, что ли? Как кони?
— За ним не едят, Микула, — терпеливо объяснила Марина. — За ним работают. Это — граница.
Она постучала углем по чертежу.
— Здесь стою я. Там — гости. Это мой алтарь и моя крепость. Делай из дуба. И чтобы столешница была гладкая, как лед. Занозу посажу — оштрафую.
Микула покачал головой.
— Барство… Ну да хозяйка — барыня, деньги плачены. Сделаем твой… прилавок.
— Дальше, — Марина провела линию на стене, где было крошечное волоковое оконце. — Рубим здесь. И здесь.
— Окстись, вдова! — Микула аж топор опустил. — Выстудишь избу! Зима же лютая! Дыр таких понаделаешь — дров не напасешься.
— Не выстужу. Рамы делай двойные. Между ними — войлок проложишь. А слюду бери самую дорогую, «слудскую», прозрачную. Мне свет нужен, Микула.
Марина повернулась к пыльному лучу, пробивающемуся сквозь щель.
— Товар надо лицом показывать. В темноте только крысы живут, а у нас здесь — храм света.
Плотник только сплюнул в опилки.
— Чудная ты баба. Но платишь серебром, значит, будет тебе свет. Эй, робята! Вали простенок!
Работа закипела. Изба превращалась в цех. Старые лавки, вросшие в стены, были безжалостно выкорчеваны. На их месте появлялась зона комфорта. В бывшем «бабьем куту», за печью, Марина велела поставить легкую резную перегородку. Не сплошную стену, а ажурную решетку, пропускающую воздух, но скрывающую от любопытных глаз. Там, в глубине, встал небольшой столик и два кресла. Это был VIP-зал. Кабинет психоаналитика. Место для исповедей.
Афоня, загнанный шумом на самый верх, сначала ворчал и кидался сухой штукатуркой. Но Марина предусмотрела и это.
— Микула, и вот тут, в углу за печью… малую лесенку приладь. К лазу на чердак. Ступеньки широкие сделай, удобные.
— Кошке, что ль? — удивился плотник.
— Хозяину. Старенький он у меня, прыгать тяжело.
К вечеру, когда утих визг пилы, изба преобразилась. Плотники ушли, унося инструменты и звеня монетами. Марина осталась одна посреди обновленного пространства. Она взяла влажную тряпку.
Подошла к главному объекту. Барная стойка.
Массивная, дубовая, тяжелая. Она делила пространство избы на две четкие зоны: «цех» с печью и рабочим местом и «зал» с пространством для гостей.
Марина провела тряпкой по свежему дереву. Влажный след проявил красивую текстуру дуба. Дерево пахло лесом и силой. Свет из расширенных окон, пусть пока затянутых временной бычьей пузырной пленкой, падал иначе. Он заливал столешницу, превращая её в сцену. Марина поставила на гладкую поверхность свой любимый медный ковш. Звякнуло.
Она оперлась руками о стойку, окинула взглядом помещение. Бревна стен были гладко отесаны и светлели свежими срезами. Резная ширма VIP-зоны отбрасывала причудливые тени. Высокий «бар» задавал вертикаль. Это больше не была кухня Бабы-Яги. И не курная изба крестьянки. Это был первый в истории Московской Руси лофт-бар.
— Ну вот, — сказала Марина пустоте. — Стены готовы. Осталось наполнить их смыслом.
Сверху, по новой персональной лесенке, осторожно спустился Афоня. Потрогал лапкой край барной стойки. Понюхал. Одобрительно чихнул. Лесенка ему понравилась. А значит, проект согласован в высшей инстанции.
Марина чувствовала, что если не смоет с себя этот день, то просто треснет по швам, как пересохшая бочка.
Строительная пыль, казалось, въелась не только в поры, но и в душу. Волосы напоминали паклю, которой конопатят щели, кожа на руках стала шершавой, как пергамент у старого дьяка.
Для женщины, которая привыкла к еженедельному пилингу и увлажняющим маскам, это было физической пыткой. Она чувствовала себя немытой. Дикой.
— Топи баню, Дуняша, — скомандовала она. — И не просто погреться. У нас сегодня… санитарный день. Генеральная уборка тела.
Пока Дуняша возилась с дровами, Марина устроила в избе знахарский уголок.
Она выгребла из ведра кофейный жмых — влажные, черные отходы производства, которые Афоня обычно высыпал под крыльцо «от муравьев».
— Золотой фонд, — пробормотала Марина, вываливая жмых в глиняную миску.
Добавила туда щедрую порцию засахаренного меда — того самого, «каменного», из монастырских запасов.
Плеснула густых, как сметана, сливок.
Перемешала деревянной ложкой. Масса получилась тягучей, зернистой, с одуряющим, диким запахом кофе и сладости.
Рядом встали другие миски: желтки трех яиц (вместо шампуня), настой крапивы (ополаскиватель) и маленькая баночка с драгоценной смесью: топленый гусиный жир, взбитый с каплей масла, настоянного на чабреце.
— Матушка, готово! — крикнула со двора Дуняша. — Угар вышел, камни — звери!
Баня «по-черному» — это испытание для неподготовленной психики.
Внутри было темно, как в преисподней. Стены и потолок, покрытые вековой, бархатной сажей, поглощали скудный свет лучины. Трубы не было — дым выходил через приоткрытую дверь и волоковое оконце, но горький, копченый дух пропитал здесь каждое бревно.
  
Зато жар… Жар был мягким, обволакивающим, не обжигающим кожу, а проникающим в самые кости.
Марина шагнула в черноту, разделась и плеснула на раскаленные камни отвар мяты.
Пш-ш-ш!
Камни огрызнулись, выплюнув облако невидимого, ядреного пара. Он ударил в потолок и медленно осел вниз, прижимая к полку.