Кофейная Вдова. Сердце воеводы (СИ)

Полетел первый булыжник. Он с глухим стуком ударил в стену, в сантиметре от головы Марины. Щепка отлетела ей в щеку, царапнув кожу.
Ситуация выходила из-под контроля. Кипятка больше не было.
Марина пинком распахнула дверь в сени.
— План «Б»! — крикнула она. — Генеральный, фас!
Она выпихнула на мороз огромного, разъяренного петуха, которого Афоня (по предварительному сговору) дразнил горящей лучиной последние пять минут.
  
Петух, ослепленный солнцем и яростью, увидел перед собой врагов.
Он распушил перья, став размером с индюка. Его гребень налился дурной кровью.
С боевым кличем, похожим на вопль птеродактиля, он взлетел. Прямо в лицо нападающим.
— Василиск! — взвизгнул какой-то щуплый мужичонка, когда когтистая лапа ударила его в шапку, сдирая её вместе с волосами.
Петух бил крыльями, клевал в лица, шпорами рвал зипуны. Для суеверных крестьян это была не птица. Это был демон, фамильяр ведьмы.
И тут вступила тяжелая артиллерия.
С крыши, прямо на головы нападающим, рухнул огромный, плотный ком слежавшегося снега. Словно кто-то специально сбросил.
Следом полетело увесистое березовое полено. Оно с глухим стуком ударил кого-то по плечу.
— Нечистая! — заорала толпа. — Леший с ней! Черт на крыше! Бежим, братцы!
Афоня, невидимый с земли, сидел на коньке крыши и с мстительным шипением сталкивал вниз всё, что плохо лежало.
Мужики попятились. Ошпаренный выл, побитый поленом стонал, а Генеральный клевал третьего в мягкое место, пробивая портки.
В этот хаос врезался новый звук.
Дробный, тяжелый перестук копыт. Земля дрогнула.
Из-за угла, поднимая снежную пыль, вылетел всадник.
Глеб Волков не стал кричать «Стой». Он просто направил боевого коня грудью на толпу. Как таран.
Конь всхрапнул, оскалился, храпя. Люди брызнули в стороны.
Глеб осадил жеребца у самого крыльца. Конь плясал, роняя пену, копыта били в мерзлую землю.
В руке Воеводы свистнула нагайка.
Хлесть!
Удар пришелся поперек спины тому, кто держал камень. Звук удара был страшным.
— Бунт⁈ — рявкнул Глеб так, что вороны взлетели с деревьев. — В моем городе⁈
Тишина наступила мгновенная. Слышно было только, как скулит ошпаренный Рыжий.
Мужики попадали на колени, стягивая шапки, падая лицами в снег.
— Не вели казнить, Воевода-батюшка! — заголосили они. — Ведьма она! Порчу наводит! Потап сказывал, она силу мужскую крадет! У нас, мол, стоять не будет!
Глеб посмотрел на них сверху вниз. На их пропитые, серые лица, на рваные порты.
Он расхохотался. Громко, зло, обидно.
— Силу она крадет? — переспросил он, утирая слезу перчаткой. — У вас? Да что у вас красть, пьянь подзаборная? Вы свою силу еще десять лет назад в кабаке пропили и в канаве оставили!
Он нагнулся с седла, глядя в глаза зачинщику.
— А Потапу передайте. Если еще раз… Хоть один пьяный крик возле этой избы услышу… Я его кабак закрою. И бочки вылью. А самого на дыбу вздерну. За подстрекательство к бунту и спаивание податного населения.
Он выпрямился в седле, став похожим на памятник самому себе.
— Вон пошли! Чтобы духу вашего тут не было! Кто вернется — на конюшню, плетей отведает!
Толпа испарилась за секунду. Даже хромой Рыжий ускакал с прытью олимпийца.
Глеб спрыгнул с коня. Бросил поводья подоспевшему дружиннику.
Он подошел к крыльцу.
Оглядел поле битвы.
Лужи кипятка на снегу, парящие на морозе. Петух, гордо клюющий чью-то потерянную шапку. Всклокоченная Дуняша с пустым ведром.
И Марина.
Стоит, опершись на швабру, как на копье валькирии. Щеки горят, глаза сверкают, но ни тени страха.
За её спиной дверь приоткрылась, и оттуда выглянула бледная, но живая Домна.
Глеб покачал головой. В его глазах плясали веселые черти.
— Ну ты, вдова, даешь… — выдохнул он. — Я, значит, лечу, коня загнал, думал — спасать надо. А тут… цирк с конями. И с боевыми петухами.
Марина поправила выбившийся локон. Рука её дрожала, но голос был твердым.
— Это не цирк, Глеб Всеволодович, — ответила она, переводя дыхание. — Это активная оборона. Кто с мечом к нам придет, тот от кипятка и погибнет.
Глеб хмыкнул. Он подошел вплотную. От него пахло морозом, конским потом и яростью боя.
— А Потапа я прижму, — тихо сказал он, глядя ей в глаза. — Не бойся. Больше не сунутся. Теперь это место под моей личной охраной.
— Спасибо, — просто сказала Марина. — Заходи. У меня для спасителя особый корень припасен. Тот, от которого сила не убывает, а прибывает.
Глеб рассмеялся, запрокинув голову. И этот смех был лучшей рекламой.
Домна Евстигнеевна, слышавшая всё из сеней, уже мотала на ус.
«Воевода-то наш… с ведьмой заодно. И смеется! И про силу шутит! Видать, и правда корень её работает… Ох, надо Савве моему двойную порцию взять!»
Домна, бормоча благодарности святым угодникам (и не забыв прихватить свой туесок), растворилась в сумерках так быстро, как позволяла её шуба, спеша разнести новую сплетню.
Дуняша, прижимая к груди всё еще клокочущего от ярости Генерального, ушла в кут — отпаивать героя водой.
Глеб шагнул через порог.
Он был огромен. В низкой избе ему приходилось пригибать голову.
Он стянул кожаные рукавицы, бросил их на лавку. Снял шапку, тряхнул головой. Волосы, влажные от пота под мехом, упали на лоб. На виске, у старого шрама, билась жилка.
Марина закрыла дверь и задвинула тяжелый засов.
Мир снаружи перестал существовать.
  
Глава 4.1
 
Запах чужой земли
 
Тишина обрушилась на них ватной, оглушающей подушкой.
Снаружи еще скулила собака, но внутри слышался только треск сухих поленьев в печи да тяжелое, с хрипотцой, дыхание мужчины, у которого только что сошел боевой кураж.
— Ну ты и бедовая, Марина… — выдохнул Глеб, с силой расстегивая верхнюю пуговицу кафтана. Ворот душил его. — Я думал, тебя тут уже на костре жарят. А ты их… кипятком. Да петухами.
Он коротко, лающе хохотнул. Жесткие морщинки у глаз на миг разгладились.
— Где такому учат? Неужто бабья хитрость?
— Жизнь учит, Глеб Всеволодович, — уклончиво ответила Марина, подходя к печи. — Там, откуда я родом, женщина либо зубы показывает, либо её съедают.
Она видела, как он устал. Видела, как едва заметно дрожат его пальцы — не от слабости, а от отходняка после выброса адреналина. Ей нестерпимо захотелось подойти, снять с него тяжелую кольчугу, коснуться плеча. Просто чтобы проверить, что он живой, теплый, настоящий.
Но она осталась стоять у стола.
Между ними была пропасть. И имя ей — венчальная клятва.
Вместо прикосновения она достала свою медную джезву.
— Тебе чего? Сладкого, как в прошлый раз? Нервы успокоить?
Глеб сел на лавку, широко расставив ноги в сапогах и положив тяжелые ладони на столешницу. Он смотрел на неё снизу вверх. Темным, внимательным, голодным взглядом.
— Нет. Сладкое — это баловство. Дай мне того… настоящего. Черного. Чтобы кровь разогнать. Я ведь не спал почти.
Марина замерла с ложкой над банкой с цикорием.
Секунду она колебалась.
Потом медленно убрала банку на полку.
Наклонилась, вытащила из-под лавки свой дорожный сундучок. Щелкнула хитрыми замками.
Достала пакет «Эфиопии». Плотный, фольгированный, чужеродный в этом мире бересты и глины.
Глеб с интересом следил за её движениями.
— Бережешь, как казну государеву, — заметил он тихо. — В подпол прячешь.
— Это дороже казны, — серьезно ответила Марина, отмеряя зерна в ручную мельницу. — В твоей казне серебро, его начеканить можно, если руду найти. А этого… этого здесь нет. И не будет.
Она начала крутить ручку.
  
Хр-р-р-щик. Хр-р-р-щик.
Звук был сухим, как шаги по гравию.
Аромат поплыл по избе мгновенно. Сначала ноты жасмина, потом — горячей земли и ягод.
Глеб шумно, жадно втянул воздух носом.