Кофейная Вдова. Сердце воеводы (СИ)

— Странный дух. Не наш. Не лесной. Югом пахнет. Зноем. Пылью горячей. Откуда оно?
— Из Эфиопии, — сказала Марина, пересыпая драгоценный порошок в джезву. — Это земля такая. Далеко на юге. За Египтом, где река Нил течет. Там зимы не бывает.
Глеб нахмурил густые брови, вспоминая рассказы купцов-ходоков.
— За Царьградом? За турками?
— Да. Через три моря.
— Потому и бережешь… — он постучал пальцем по дереву. — Турецкий султан купеческие караваны через свои земли неохотно пускает. А уж такую диковинку…
  
Марина поставила джезву на угли.
— Вот именно. У меня, Глеб, этого зерна — на полмешка. И взять больше негде. Кончится оно — и магия моя кончится. Будем пить цикорий, делать вид, что счастливы, и вспоминать, как пахнет солнце.
Она сняла джезву с огня. Пена поднялась шапкой.
Разлила черный, густой, маслянистый напиток в две маленькие чашки.
Поставила одну перед ним. Села напротив.
Глеб взял чашку. Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча и поводья, держали тонкую глину неожиданно бережно. Почти нежно.
Он сделал глоток. Сморщился от горечи, но не отстранился. Выдохнул с долгим, гортанным удовольствием.
— Злое зелье. Честное. Без обмана.
Он посмотрел ей прямо в глаза.
— А насчет «взять негде»… Ты не горюй раньше времени. У меня по весне, как лед сойдет, караван идет на юг. Вниз по Волге.
Марина подняла брови.
— Куда?
— К генуэзцам в Кафу*, а оттуда, может статься, и в Персию переберутся. Шелк везем, меха.
(Кафа — ныне Феодосия, в XV веке генуэзская колония и центр торговли).
Он сделал паузу, словно взвешивая решение государственного масштаба.
— Если твое зерно там бывает… Я приказчику своему, Афанасию, накажу. Пусть ищет. Пусть хоть из-под земли достанет.
Марина почувствовала, как перехватило дыхание.
Это был не просто жест доброй воли. Это было предложение союза. Воевода готов использовать свои торговые каналы ради её прихоти. Ради её «зелья».
— Это… это было бы спасением, — тихо сказала она. — Но это дорого, Глеб. И хлопотно.
— А ты мне дешево обходишься? — усмехнулся он, но глаза остались серьезными. — Я сегодня из-за тебя чуть лучшего коня не загнал. И с Потапом войну начал, а он платит в казну исправно.
Он наклонился через стол.
Его лицо оказалось совсем близко. Марина видела каждую пору на его обветренной коже, видела шрам, рассекающий бровь, видела серую радужку глаз с золотыми искрами.
От него шла волна жара — живого, звериного тепла.
— Ты мне, вдова, весь покой нарушила. Ем я у тебя скоромное в пост. Пью горькое. Баб от бунта защищаю…
Он замолчал, глядя на её губы. Взгляд стал тяжелым, осязаемым.
В воздухе повисло напряжение, густое, как кофейная гуща. Его можно было трогать руками.
Марина не отстранилась. Сердце билось где-то в горле.
— Жалеешь? — спросила она шепотом, который прозвучал громче крика.
Глеб смотрел на неё еще секунду. Казалось, он сейчас либо перевернет стол, либо поцелует её так, что она забудет своё имя.
Потом он резко, с шумом выдохнул через нос. Отстранился.
Допил кофе залпом, как водку.
— Нет, — твердо сказал он. — Живым себя чувствую. Впервые за годы.
Он с грохотом поставил пустую чашку на стол. Встал. Снова стал огромным, заполняющим собой всё пространство, заслоняющим свет.
— Ладно. Пора мне. Евдокия ждет, поди, все глаза проглядела. Негоже жену в страхе держать.
Он надел шапку, с силой натянул рукавицы, словно заковывая себя обратно в броню долга.
У двери обернулся.
— А насчет Потапа не бойся. Завтра мои дьяки его кабак проверят. Найдут недовес или воду в вине — а они найдут. Притихнет, как мышь под метлой.
— Спасибо, Глеб.
— За зерно напиши, — бросил он уже с порога, не глядя на неё. — Как оно называется по-басурмански. И как выглядит. Афанасию отдам. Пускай ищет твое солнце.
Дверь хлопнула.
Марина осталась одна в тишине, пахнущей кофе, сгоревшими поленьями и мужчиной.
Она коснулась своей щеки. Кожа горела.
— Торговый путь открывается, — прошептала она в пустоту. — Только вот плата за транзит может оказаться непомерной.
Она посмотрела на пустую чашку Глеба.
— Кажется, я влюбилась в Воеводу. И это, Марина Игнатьевна, самый провальный бизнес-план в твоей жизни.
  
Глава 4.2
 
Зверобой и налог на глупость
 
Утро после «Великой Куриной Битвы» выдалось тихим, солнечным и обманчиво мирным.
Марина проснулась с тяжелым чувством. Она ожидала, что сегодня придется собирать осколки слюдяных окон, отмывать ворота от дегтя и, возможно, срочно паковать вещи для эмиграции в Тверь.
Она разбудила служанку.
— Вставай, Дуняша. Идем оценивать разрушения.
Дуняша, зевая и мелко крестясь, отодвинула тяжелый засов.
Марина толкнула дверь плечом, готовясь увидеть вытоптанный двор, сломанный плетень и надпись «Ведьма» на стене.
Она увидела очередь.
Вдоль забора, переминаясь с ноги на ногу и пряча сизые носы в воротники драных зипунов, стояли мужики. Человек пятнадцать.
Те самые, что вчера орали и кидались камнями. И новые, которых привел слух.
Увидев Марину, толпа не зарычала. Она… засмущалась.
Мужики постягивали шапки, мня их в грубых руках. Кто-то шаркнул ногой, сбивая снег.
Тишина стояла такая, что было слышно, как ворона чистит клюв на березе.
Из нестройного ряда, прихрамывая на ошпаренную ногу, вышел вчерашний Рыжий. Вид у него был побитый, виноватый, но решительный.
— Чего надо? — спросила Марина, скрестив руки на груди. Голос её резал морозный воздух. — Кипятка добавка нужна? Или петуха позвать?
— Не вели казнить, хозяйка, — прогудел Рыжий, глядя в свои стоптанные лапти. — Мы это… погорячились вчера. Бес попутал. Хмель дурной в голову ударил, да Потап, ирод, подзуживал…
Он поднял глаза. В них светилась надежда, густо замешанная на мужском страхе и жадности.
— Слышь, вдова… А правда, что люди бают? Что Воевода вчера не просто так коня осадил? Что, мол… — он понизил голос до сиплого шепота, оглядываясь на товарищей, — … что прибывает сила-то? От корня твоего? Глеб Силыч, говорят, после твоей чарки коня на скаку одной рукой удержал, а глаза у него горели, как у молодого…
По толпе прошел одобрительный гул.
«Сила!», «Стоит, говорят, как кол дубовый!», «Воевода врать не станет, он мужик справный!».
Марина на секунду опешила.
Глеб просто посмеялся над пьяницами. Но народное сознание, склонное к мифотворчеству, перевернуло всё с ног на голову. Если Воевода (безусловный альфа-лидер) пьет это зелье, хвалит его, а потом смеется над бессилием других — значит, у него есть секрет. И секрет этот — в чашке.
В голове Марины щелкнуло.
Слух про «отсыхание» трансформировался в легенду про «богатырскую мощь».
Это был не просто успех. Это была золотая жила.
— Правда, — сказала она громко, чеканя каждое слово, чтобы слышали задние ряды. — Но есть условие.
Толпа замерла, вытянув шеи.
— Корень этот силу дает только тем, кто с добром приходит. А кто со злом — тому кипяток и немощь на полшестого. Поняли?
— Поняли, матушка! С добром мы! С серебром! — загомонили мужики, торопливо лезть в кошели и пазухи. — Налей, спасительница! Жене доказать надо! Сраму не оберешься!
Марина быстро оценила рынок.
Сливки на этих «клиентов» тратить жалко (да и не поймут они нежности). Мед — тоже дорого. Им нужно что-то брутальное. Что-то, что даст мгновенный физический эффект. Удар по рецепторам.
— Заходите по двое, — скомандовала она. — Дуняша, доставай перец. И имбирь.
— Перец, матушка? — ахнула Дуняша. — Он же дорогой!
— Сыпь на кончике ножа. Им хватит.
  
Внутри конвейер заработал по-новому.
Марина варила тот же цикорий, густой, черный. Но вместо молока она бросала в варево щепотку сушеного имбиря и крохотную пылинку черного перца.