Кофейная Вдова. Сердце воеводы (СИ)

Получилось затмение. Или солнце, выгоревшее дотла.
— Что это, матушка? — спросила Дуняша, опасливо косясь на рисунок. — Недоброе что-то… Как бельмо.
— Это, Дуняша, знак, — ответила Марина, любуясь графикой. — Это солнце, которое светит даже ночью. И греет даже когда тепла нет.
Внизу она хотела написать «COFFEE», но одернула себя.
Она вывела крупные, рубленые буквы кириллицей:
  
Ч Е Р Н О Е С О Л Н Ц Е
И ниже, вязью: Услада и покой.
Она заставила Афоню (за взятку сметаной) помочь Дуняше прибить доску над дверью.
Когда вывеска заняла свое место, Марина отступила на шаг.
Черный круг на светлом дереве смотрелся стильно, строго и пугающе. Среди аляповатых вывесок посада, разрисованных петухами и калачами, это был вызов.
— Теперь официально, — кивнула она. — Мы открыты.
Печь была протоплена. На новых лавках, застеленных чистой дерюгой, ни пылинки. В глиняных мисках горками лежали «златые крошева».
Запах жареного цикория и топленого молока стоял такой густой, что его можно было резать ножом.
Марина стояла у окна, глядя сквозь мутную слюду на улицу.
— Сейчас пойдут, — сказала она уверенно. — После вчерашнего «женского клуба» молва должна привести волну. Дуня, сливки не убирай.
Прошел час.
Дверь не скрипнула.
Прошел второй.
Улица за окном жила: скрипели полозья саней, перекликались возницы, лаяли собаки. Жизнь кипела.
Но никто не сворачивал к крыльцу с черным кругом.
Более того.
Марина заметила странное: люди, проходя мимо её избы, ускоряли шаг. Бабы истово крестились и перебегали на другую сторону дороги, прижимая к себе детей. Мужики сплевывали через левое плечо и делали странный жест — «козу» (защита от сглаза).
— Тишина… — прошептала Марина, чувствуя, как холодок ползет по спине. — Это не случайность. Это бойкот.
Дверь распахнулась рывком.
В избу влетела — именно влетела, забыв про степенность, — Домна Евстигнеевна.
Она была одна, без свиты. Лицо пошло красными пятнами сквозь белила, глаза шальные, платок сбился.
Она захлопнула за собой дверь и сразу накинула тяжелый засов.
— Беда, Марина! — выпалила она, задыхаясь. Пар валил от неё клубами. — Ой, беда… Собирайся, девка. Бежать тебе надо.
Марина спокойно подошла к ней.
— Выдохни, боярыня. Кто умер? Воевода? Царь? Или скидки кончились?
— Имя твое умерло! — Домна плюхнулась на лавку, обмахиваясь рукавом шубы. — По всему посаду звон идет! Потап-кабатчик, ирод, языком мелет, а народ, дурак, уши развесил!
— Что говорят? — голос Марины стал ледяным.
— Страшное… — Домна понизила голос до шепота, испуганно косясь на иконы в углу. — Говорят, вывеска твоя — знак сатанинский. Что солнце черное только мертвым светит.
Она судорожно сглотнула.
— А корень твой… тот, что мы пили… Потап божится, что сам видел, как ты его ночью на кладбище копала. Под виселицей, на перекрестке. Что это корень адамовой головы *, на слезах висельника взошедший!
(Примечание: Адамова голова — мандрагора в русской мифологии).
Марина фыркнула.
— Бред сивой кобылы. У меня тут мешок цикория от аптекаря Пахома. Пусть проверят.
— Да кто ж проверять будет⁈ — всплеснула руками купчиха. — Ты главного не слышала!
Домна покраснела так, что свекла на щеках померкла.
— Потап пустил слух, что от корня этого у мужиков… корень мужской сохнет. И отваливается. Что ты, ведьма, силу мужскую крадешь, чтобы молодость свою продлить. Потому и вдова молодая, что мужей извела!
Марина замерла.
Удар был нанесен гениально. Снайперски.
Один слух (про кладбище) пугает суеверных баб.
Второй слух (про мужское бессилие) вводит в панику мужиков.
Ни одна жена теперь мужа к ней не пустит. Ни один мужик сам не придет — страх потерять «силу» у русского мужика сильнее страха смерти и голода.
— Информационная война… — процедила Марина сквозь зубы. — Грязный, черный пиар. Потап теряет выручку и решил сыграть на главном страхе.
— Тебе смешно? — Домна посмотрела на неё с ужасом. — А бабы-то перепугались! Никифор мой утром хотел к тебе приказчика послать за сбитнем, так я костьми легла на пороге — не пущу! А ну как и правда… сглазишь?
— И ты поверила? — Марина посмотрела ей прямо в глаза. Жестко. — Ты же пила. Тебе хорошо было. Ты же сама видела — чисто у меня.
— Мне — хорошо, — отвела глаза Домна, теребя кайму платка. — А ну как это приворот был? Марина, уходи. Потап народ подбивает. Кликуш напоил, рвань кабацкую подговорил…
БАМ!
Звук удара о стену был глухим, тяжелым. Словно в сруб кинули мерзлый ком земли или камень.
Изба дрогнула. Куры в углу истерично закудахтали.
С улицы донесся крик. Пьяный, визгливый, многоголосый:
— Ведьма! Выходи, стерва могильная!
— Началось, — прошептала Дуняша, сползая по стене и закрывая голову руками. — Господи, помилуй…
— Выходи, сука! — орал другой голос, мужской, грубый. — Покажем тебе черное солнце! Спалим вместе с гнездом твоим!
Марина подошла к окну. Сквозь муть слюды были видны тени.
Человек десять-пятнадцать. Рвань, пьянь, кликуши в драных платках. Местная «золотая рота», нанятая кабатчиком за ведро сивухи.
Они стояли у ворот, топча снег, не решаясь войти во двор (слух про Афоню-черта все-таки работал как сдерживающий фактор), но смелели с каждой минутой. В руках у одного мелькнул факел.
— Уходи, — снова попросила Домна, натягивая платок на лицо, чтобы её, жену боярскую, не узнали в этом вертепе. — Сожгут ведь. Или камнями побьют. Через зады уходи, к лесу…
Марина посмотрела на дрожащую Дуняшу. На перепуганную Домну, которая предала её при первом шухере. На свою идеально выстроенную кофейню, которая за один час превратилась из «Модного места» в «Логово зла».
Внутри неё что-то щелкнуло.
Страха не было. Была холодная, злая, белая ярость человека, чей труд пытаются уничтожить варвары.
— Никуда я не пойду, — сказала она тихо, но так, что Домна замолчала. — Это мой дом. И моё дело.
Она взяла со стола тяжелый медный ковш. Взвесила в руке. Рукоять легла в ладонь как влитая.
Она повернулась к печи.
— Дуняша, встать! — рявкнула она командным голосом. — Слезы утри! Грей воду!
— Зачем, матушка? — всхлипнула девка. — Кофе варить?
— Нет. Оборону держать. Кипяток нужен. Если полезут на крыльцо — ошпарим как клопов.
Марина подошла к двери.
— Афоня, — позвала она в пустоту подпечья. — Подъем, мохнатый! Код красный. Буди Генерального.
Марина положила руку на засов.
— А мы пока покажем им, что такое настоящее Черное Солнце.
Двор превратился в поле боя.
Калитка жалобно скрипнула и рухнула под напором тел. Десяток мужиков — грязных, пьяных, с безумными глазами — ввалились во двор.
В руках у них были палки, камни и комья мерзлой, каменной земли.
— Вяжи ведьму! — заорал передний, рыжий детина в рваном зипуне, от которого разило сивухой за версту. — Спалим гнездо, пока у нас стручки не отсохли!
Марина стояла на крыльце. В руках — тяжелый медный ковш. Рядом тряслась, но держала полное ведро Дуняша.
За спиной, в сенях, заперлась Домна, читая «Живый в помощи» со скоростью пулемета.
— Стой! — крикнула Марина. Её голос звенел сталью. — Кто ступит на лестницу — сварится заживо! Это мой дом, и закон на моей стороне!
— Ишь, пугает! — загоготал Рыжий и поставил грязный сапог на первую ступень. — А ну, бабы, тащи хворост…
— Дуняша, огонь! — скомандовала Марина.
Дуняша зажмурилась и с визгом плеснула из ведра.
Крутой кипяток, только что из печи, сверкнул на морозе белой, смертоносной дугой.
Пш-ш-ш!
Пар ударил в небо густым облаком.
  
Рыжий взвыл нечеловеческим голосом, хватаясь за ошпаренную ногу. Он покатился кубарем вниз, сбивая задних, как кегли.
Толпа отшатнулась.
— Ах ты сука! — взревел кто-то из задних рядов. — Камни давай! Бей гадину!