Соответствие (ЛП)

— То есть ты собираешься делать вид, будто твой глаз не ярко-красный и не воспаленный, только ради того, чтобы удержать эту штуку? Чтобы угодить требованиям твоего драгоценного партнера?
— Он ничего от меня не требовал, и он мне не партнер.
— Но контракт-то ты подписала, — тихо напомнил Хэл.
— Подписала. И с тех пор ничего о нем не слышала. Мне кажется… кажется, я как-то все испортила.
  
Вот и все. Произнеся это вслух, я почувствовала себя такой ничтожной.
Хэл вздохнул:
— Сомневаюсь, что ты что-то испортила. Элита живет по своим правилам и в своем темпе. Он был бы круглым дураком, если бы отверг такую женщину, как ты. Уверен, на то есть причина.
— А если причина во мне?
И хотя его слова заставили мое сердце екнуть, плотину окончательно прорвало, и все жуткие мысли хлынули наружу, угрожая затопить комнату, пока мы оба не захлебнемся в моей жалости к себе. Зачем я вообще все это ему рассказываю? В памяти всплыли резкие слова, которыми мы обменялись четыре дня назад. Должно быть, я кажусь ему сумасшедшей.
— Тебе не о чем беспокоиться, — успокоил меня Хэл. — Я из значительных дефектов, Эмелин. Меня твоим безумием не испугаешь.
Выбитая из колеи, я резко повернула к нему голову.
— У тебя же все чувства на лице написаны, — пояснил он. — А теперь сними линзу. Пожалуйста.
Было бы здорово снова нормально видеть. И все же я не дернулась.
— Я даже первым извинюсь за прошлый раз, — добавил Хэл. — Прости меня.
Я уставилась на него, шумно выдохнув, а он выжидающе скрестил руки на груди. В конце концов я попыталась подцепить линзу. Понадобилось несколько попыток, прежде чем я почувствовала, как она наконец отделилась от роговицы. Меня захлестнуло мгновенное облегчение.
— Лучше? — спросил Хэл, проходя вглубь комнаты. — Тебя ведь не убьет, если ты признаешь, что я был прав?
Я закатила глаза, линза все еще оставалась на моем пальце:
— Я не горю желанием это проверять.
Но он действительно был прав. Глаз все еще немного болел, но я по крайней мере могла держать его открытым.
— Краснота скоро сойдет. — Он заглянул мне в глаза. Я внутренне сжалась от такой близости, и легкий трепет в груди превратился во что-то неистовое. — Это сочетание голубого и карего выглядит потрясающе, — признался Хэл и наклонился еще ближе, его теплое дыхание коснулось моей кожи. — Но я все еще жду твоих извинений.
Я одарила его свирепым взглядом, хотя пульс продолжал выбивать чечетку, и он, широко улыбаясь, отстранился.
— Я терпелив. Не торопись.
— И не подумаю.
Его взгляд переместился на увядающие цветы:
— Значит, ты, возможно, связана контрактом.
— Да, точнее, мне так кажется. Он сам сказал, что мы связаны.
— И это меняет твое предложение? — спросил Хэл с заметным колебанием в голосе. — Ты говорила, что я всегда могу прийти и посмотреть на искусство. Если твое приглашение все еще в силе… — Хэл замялся, подергивая рукав своего синего комбинезона. — Я бы хотел посмотреть на картины вместе с тобой.
Я смотрела на стоящего передо мной мужчину, на его нерешительность и на этот синий цвет.
— Хорошо, — согласилась я и повернулась к экрану. Я отправила один пейзаж на перераспределение. На его месте появилось новое полотно, помеченное к уничтожению.
На картине мужчина и женщина слились в отчаянных объятиях. Они пристально смотрели друг на друга. Лицо женщины выражало мольбу, а пальцы судорожно цеплялись за края белой повязки, обмотанной вокруг его руки. Одной рукой он нежно касался ее лица, но вторая его рука пыталась ослабить узел. Название гласило: «Гугенот в день святого Варфоломея». Была ли эта белая повязка каким-то знаком отличия? Неужели до Последней войны статус определяли по цветам?2

— Как думаешь, они здороваются или прощаются? — спросил Хэл, подходя ближе и опираясь руками о мой стол, чтобы лучше рассмотреть детали.
— Мне откуда знать, — ответила я. — В моей жизни ни одно приветствие или прощание не было похоже на то, что здесь изображено. А в твоей?
— В моей было, — глухо отозвался он. — Думаю, они прощаются.
— Почему ты так решил?
— Потому что в их объятиях сквозит отчаяние. Видишь, как она цепляется за него, как он держит ее лицо? Когда люди обнимаются при встрече, в этом есть надежда. Есть будущее. Ты не сжимаешь человека мертвой хваткой, когда уверен, что впереди еще много таких мгновений. Но в объятиях при прощании всегда есть финальная точка: когда ты отпустишь руки, это может больше никогда не повториться. И ты отчаянно цепляешься за человека, за это ощущение, за ускользающий миг. Ты задерживаешь мгновение, потому что понимаешь, что этот миг обречен стать не более чем воспоминанием.
Я подняла глаза на Хэла, но он словно полностью погрузился в сюжет картины или в какое-то собственное горькое прощание. Я провела здесь, внизу, десять лет, в полном одиночестве анализируя произведения искусства. И всегда считала свои размышления признаком ненормальности. Наконец-то я была не одна.
— И что иллумы планируют с ней сделать? — спросил Хэл, прерывая мои мысли.
— Уничтожить, — ответила я, нажимая кнопку «удалить». Изображение исчезло, превратившись в очередное воспоминание.
Я кликнула, вызывая следующее полотно — пейзаж. И разочарованно покачала головой.
— Что такое? — спросил Хэл, но звук вышел похожим на шипение. Его рука резко метнулась к боку, пока он придвигался ближе к экрану.
— Эту они оставят, — пояснила я. — Ты в порядке?
— Да. Элита совсем меня загоняла. — Хэл слегка поморщился, после чего снова перевел взгляд на экран, и действительно, статус сменился на «перераспределено». — Как ты догадалась?
— У меня есть теория, — призналась я, закусив губу. Сердце бешено колотилось от собственной дерзости. Одно дело прокручивать эти мысли в голове, и совсем другое озвучить их кому-то. Это было по-настоящему жутко, но ведь Хэл только что доверился мне. Пожалуй, я могла ответить ему тем же.
Он потянул за воротник своего темно-синего комбинезона:
— Я из значительных дефектов, помнишь? Тебе ничего не угрожает.
Я сделала глубокий вдох:
— Мне кажется, они избавляются от всех картин с изображением людей, чтобы полностью стереть память о том, какой была жизнь до войны. Думаю, все, что заставляет зрителя чувствовать, расценивается как… как угроза. Будто мы можем захотеть чего-то большего, и тогда привычному миру придет конец. Или, напротив, это станет началом чего-то нового. — Я прикусила губу еще сильнее.
Хэл пристально посмотрел на меня. На его лице появилась хитрая ухмылка, словно он разглядел во мне нечто большее.
— Я недооценивал тебя, — признался Хэл. — До следующей встречи, Эмелин.
Он развернулся, собираясь уйти.
— Подожди. — Я поднялась со стула и сделала шаг к нему. — Я сказала что-то не то?
— Нет, вовсе нет. Просто уже поздно. — Его былая спесь куда-то улетучилась, и на этот раз улыбка не затронула глаз. Раньше я не замечала у него этих синих теней под глазами. Он выглядел абсолютно изможденным.
— Хорошо, — ответила я, возвращаясь к экрану.
Хэл дошел до двери, но у самого порога замер.
— Эмелин, — позвал он, не оборачиваясь. — Можно мне прийти завтра? Ну… посмотреть на картины.
Наши взгляды встретились: его искрящиеся глаза против моих — карего и голубого.
— Я буду рада, — ответила я, сама удивляясь собственным словам.
Хэл улыбнулся мне на этот раз искренней, настоящей улыбкой. И клянусь, это было одно из самых прекрасных зрелищ, что мне доводилось видеть. Настоящее произведение искусства в своем роде.
  
— До завтра, — произнес он.
— Хорошо, до завтра, — улыбнулась я в ответ, чувствуя, как его взгляд медленно скользит по каждому дюйму моего лица.
Я проводила его взглядом.
Я успела разобрать еще несколько объектов, поймав себя на мысли, что мне очень хотелось бы обсудить с Хэлом картину со странными, словно плавящимися часами, и узнать, что он думает о ее смысле. Картина «Постоянство памяти» была отправлена на перераспределение. Возможно, она еще вернется по кругу, такое иногда случалось. Тогда мы и сможем ее обсудить, если будет время. Я была убеждена, что многие объекты циркулируют здесь до бесконечности.