Реквием

*
Солнце уже давно не показывалось. Сегодня утром я выносил мусор в бак в углу двора перед домом, и так совпало, что сосед из дома к западу от моего тоже вышел выкидывать мусор в свой бак.
— У желтенького сейчас отпуск, — крикнул он мне.
— А? — не понял я. Только что проснувшись, я еще толком не установил связь с действительностью. И хотя я в каком-то смысле композитор, но на удивление часто «не попадаю в ноты» в бытовых разговорах. Как будто для таких нот у меня специальную антенну забыли установить.
  
— Ну, солнце, — пояснил он. — Его совсем не видать.
— А, вот вы о чем! — ответил я, всей душой радуясь, что наконец понял смысл слов.
— Лето было какое-то бледненькое, — сказал он.
— Это точно, — согласился я.
На миг я засомневался, не надо ли прибавить еще что-нибудь, но не стал.
Мы оба почти одновременно бросили свои пакеты с мусором в баки, и когда крышки захлопнулись в такт, мне пришел в голову звук ударных в симфоническом оркестре, я поспешил в дом, больше ничего не сказав соседу. Молниеносно записал в книжку то, что услышал. Вдруг это станет началом чего-нибудь. Я был толком не уверен. От мусорного бака к рапсодии — никому не ведомо, как будут развиваться события. А в обратную сторону могут еще быстрее: от рапсодического настроения — до такого, что прямо хоть в бак!
* * *
Наверное, мне следовало бы сочинить музыкальное произведение, посвященное Анне, — как в свое время Иоганн Себастьян ее тезке. Но когда я задумываюсь об этом, то не слышу никаких нот, а только ощущаю смутную боль — словно бы приглушенную или задавленную каким-то грузом, которого я не могу постичь и над которым не властен.
Дни проходят, солнце вернулось, но сейчас оно как будто не трогает меня, не проникает, так сказать, в нутро (каким бы оно ни было), когда я сижу в саду с записной книжкой. Соседка больше не подходит к моему забору, хотя и видит меня во дворе, и даже словно не замечает меня, если я ей киваю. Может, считает, что Андрьес не приезжает из-за того, что дом занял я. Но ей бы надо знать, что это не помеха: ведь дом принадлежит ему, и он может жить здесь одновременно со мной или велеть мне уехать. Так что если он не приезжает, то причина не во мне. По-моему, на склоне лет, в своем зрелом возрасте, он испытывает к родному поселку какие-то весьма сложные чувства, и эта женщина, несомненно, играет в этом определенную роль. Я выяснил, что она тоже здесь родилась и в молодости водила дружбу с Андрьесом, но, когда тот уехал, их отношения распались. Когда же он построил себе дачу, искра разгорелась вновь, и эта женщина сняла дом по соседству — в то время поселок уже дотянулся до дачных мест, а она уже была в разводе. А потом вроде бы все опять угасло, но уже у него.
*
Я проснулся от пения птицы в саду: не узнаю, что это за вид, — видимо, какая-то пролетная. Я слушаю ее трели — вверх, вниз — и постепенно осознаю, что мог бы где-нибудь использовать это пение, раз уж я смягчил требования к происхождению мелодий, которые записываю в свою книжку. Теперь мне кажется верным мнение Стравинского, что птичье пение не собственно музыка, и чтобы оно ею стало, его надо обработать. Тем самым Мессиан в моих глазах окончательно оправдан.
Иду на кухню, готовлю овсяную кашу, варю кофе, включаю радио, некоторое время сижу за столом и смотрю в окно. Сперва передают музыку Эрролла Гарнера, а прямо после него — Вуди Гатри. Почему-то это вызывает ассоциации с тем птичьим пением, так что я снова достаю записную книжку и по привычке начинаю записывать в нее почти нечитаемые ноты. Вскоре радио начинает меня раздражать, я выключаю его и продолжаю писать.
Как это часто бывает, совсем забываю, где я, слышу лишь шорох ручки по желтоватой бумаге. Не успел даже сообразить, что к чему, а уже готово маленькое произведение, которое сразу продвинулось дальше, чем мои обычные так называемые предварительные наброски. Как говорится, лучше птица в руке, чем две в кустах. А по-моему, лучше всего — птица в саду. Ведь это она дала мне импульс, и впервые за очень долгий период мне кажется, что я создал что-то ценное и для других, а не только для себя. Правда, сомневаюсь, что другие это услышат.
«Птица в саду», — надписываю я свое произведение. «Для двух альтов и гитары». Конечно, партии отдельных инструментов можно было бы расписать и получше, но основной мотив создан. «Посвящается Анне», — приписываю я на полях, но потом зачеркиваю.
«Посвящается Анне»
* * *
Ночью я не могу заснуть. Ворочаюсь, ерзаю, а сон все не приходит. Но спать мне мешают не сладкие звуки, а умопомрачительная дисгармония моей жизни. Я выкапываю в памяти все случаи, когда в чем-то дал маху, и скрежещу зубами от бессилия и унижения, лежа в кровати.
Так проходит значительная часть ночи, но вот постепенно какофония звуков затихает. На меня нисходит какое-то необъяснимое спокойствие, однако это безжалостное просвечивание моей жизни меня вымотало. Не знаю, наверное, это значит, что я сдался. И все же заснуть не могу, хотя буря внутри меня и улеглась.
Я думаю, что, может, мне было бы лучше поехать в столицу и попробовать поговорить с Анной, убедить ее пересмотреть свое решение, но понимаю, что из этой затеи ничего не вышло бы. Изменить ее чувства я не в силах. Если она встретила другого — значит, встретила другого, и больше тут сказать нечего. Я сам виноват, но об этом тоже больше сказать нечего.
А потом в голове всплывают воспоминания о ребенке, и тут мне окончательно становится ясно, что именно тогда мы с Анной начали по-настоящему отдаляться друг от друга. Ведь что тогда сделал я? Вообще прекратил всякие разговоры.
Вот как я себя повел.
Подвел.
Ночь проходит, а я глаз не сомкнул. Почему-то в уме всплывает песня «Дип Перпл» «Child in Time», которую я с подросткового возраста не переслушивал. Это единственная музыка, приходящая ко мне этой беспросветной бессонной ночью, пока птицы спят. Все другие песни держатся на расстоянии.
* * *
С похорон владельца магазина прошла примерно неделя. Когда я в понедельник утром захожу в магазин, за прилавком стоит молодой человек лет двадцати. Одет он в красный халат: разумеется, сейчас магазин пережил смену владельцев, и курс тут теперь тоже новый. Разговаривает он автоматически, не меняя выражения лица, произносит лишь несколько слов, вылетающих машинально. Я стою четвертым в очереди к кассе и наблюдаю за ним. Недавно я прочитал, что сейчас начались эксперименты по внедрению роботов, практически неотличимых от живых людей, — и в голове проносится: а вдруг эти эксперименты проводят в глухих местах, чтобы было незаметнее, и наш поселок попал в их число? Во всяком случае, когда подходит моя очередь, мне кажется, будто я ощущаю, что меня обслуживает именно техника. К счастью, этого робота еще не запрограммировали на фразу «Хорошего дня!», и я надеюсь, что такого никогда не случится, коль скоро будущее за роботами. Слово «робот» выдумал чешский писатель Карел Чапек в двадцатых годах прошлого века. Если б он тогда хотя бы смутно догадывался, что нас ожидает! Однажды я был вместе с Анной в короткой поездке в Чехии, потому что мне хотелось попутешествовать по дворжаковским местам (позже я выяснил, что и Дворжак в своей музыке использовал пение птиц), и мы проезжали мимо внушительной дачи Чапека, теперь превращенной в музей. Я когда-то давно читал его «Войну с саламандрами» и попросил Анну остановить машину. (За рулем была она. Я слишком нервный, чтобы водить машину за границей. Я вообще не очень хорошо вожу.) Она не хотела соглашаться, говорила, что до вечера нам надо успеть в Прагу, потому что это последний день нашего путешествия, но я все канючил, и в конце концов она уступила. В какой-то мере этот летний дворец Чапека запомнился мне больше, чем все места, связанные с главным объектом нашего интереса в поездке — самим Дворжаком. Его «Симфония Нового света» — мое любимое музыкальное произведение, ее я могу слушать бесконечно. С детства ее постоянно слушал. У мамы она была на пластинке, с которой она обращалась как со священной реликвией. Включали ее, только когда отца не было дома.