Реквием

Это была во многих отношениях необычная церемония — и не только из-за цвета гроба. Пастор, очевидно закадычный друг владельца магазина, включил на церковной кафедре какой-то режим стендапа, с моей точки зрения совершенно неуместный, но слушателям он в целом пришелся по нраву. Они посмеивались и хихикали над тем, кто сейчас лежал в гробу, а до того десятилетиями развлекал местных своими оригинальными репликами из-за прилавка. Ответы эти не всегда отличались любезностью. Но сейчас, когда он лежал здесь, их дух изменился, и они казались почти дружескими — какими бы ядовитыми ни были изначально. Смерть из всего вытаскивает жало — а сама при этом жалит глубоко. Я вспомнил, как и сам однажды в магазине поинтересовался ценой на замороженный хлеб, а владелец магазина мигом ответил: «Если хотите, могу сделать наценку за заморозку».
  
Но самое необычное началось, когда дошло до посыпания землей и пастор вдруг заговорил по-немецки. Его немецкий был, конечно, не университетского образца, но, в принципе, понятен тем, кто владел этим я зыком, — то можно было сказать обо мне, но, видимо, не о большинстве присутствующих. Не проявился ли здесь тайный юмор двух приятелей — усопшего и пастора, как шутка по поводу прусских манер и усов покойного, который к тому же покинул этот мир в немецкоязычном краю? Понятия не имею. Я растерянно осмотрелся, но, как и в случае с желтым цветом гроба, никто и бровью не повел, услышав это надгробное слово на немецком.
*
Поминки проводились в местном клубе. В то время как знавшие покойного лучше, чем я, ушли провожать его на кладбище, я зашагал прямо туда, где меня ждало угощение. Я был голоден: в последние дни не часто утруждал себя готовкой.
В клубе уже собралось ощутимое количество народу. Люди столпились вокруг шведского стола, словно овцы у кормушки с сеном. Там я увидел художника: он стоял вплотную к столу, увлеченный беседой с кем-то. Разумеется, об овощах — хотя на столе его ждало мясо.
Я все еще не пришел в себя после музыки в церкви. Органист был плох, но даже он играл прилично по сравнению с хором. Вот уж действительно — божьей милостью вопленники! Грубые фальшивые голоса просто резали уши. Впрочем, пока пастор говорил, ко мне пришла мысль написать произведение для органа и хора, которое состояло бы из отрывочных звуков, между которыми предполагался бы своеобразный речитатив на языке, непонятном никому или почти никому. Может, арамейском? Я записал это посреди надгробной проповеди, чтобы не забыть. Никогда раньше не писал для хора, да еще и церковного органа. Мне вновь вспомнился тот старый клавесин дома, когда я был ребенком (и рассуждал как ребенок). Наверное, можно использовать в моем произведении такой инструмент взамен церковного органа.
Вдруг художник подошел ко мне и стал рядом, пока я нагребал со стола угощения на тарелку.
— Это ты пишешь музыку? — с места в карьер спросил он.
Откуда он узнал? Я был поражен: честно говоря, мне казалось, никто не подозревает, чем я занимаюсь.
— Все можно как-нибудь назвать, — ответил я в манере Дельфийского оракула.
— Я вот тоже искусством занимался, — сказал он. Я увидел в его лице какую-то горячность, от которой у меня осталось неприятное впечатление определенного рода — не знаю, почему именно.
— Знаю, — ответил я.
— Обо мне кто-нибудь жалел? — В его голосе звучала нескрываемая надежда.
— Да, немного, — ответил я.
— И? — спросил он. Он уже начал меня утомлять — всего через несколько секунд после того, как я познакомился с ним.
— Не самые плохие картины, — ответил я.
Может, меня одолел приступ какой-то духовной скупости, но я не смог больше ничего сказать. Этого ему явно не хватило. Внутри него как будто что-то потухло. Он, не произнеся ни слова, отвернулся от меня и начал беседовать о теплицах со стоящей рядом женщиной. И я даже обрадовался, убедившись, что в жизни он оказался на самой благоприятной для него почве — своей морковной грядке.
Художник был единственным, с кем я перекинулся словом на этих поминках. Стол ломился от выпечки и блюд, напоминавших о старом прусском кайзерстве: там был, например, торт «Захер», квашеная капуста, венский шницель, сосиски — и немецкого пива сколько душе угодно. Я выпил две бутылки пива — один, в уголке, стоя со своей тарелкой, и пока пил, смотрел на собравшихся, как они носятся по залу, открывают рты и без конца разговаривают. Шум и гомон слились в какую-то дисгармоничную симфонию, и у меня снова родилась идея — понадобилось достать записную книжку. Художник проходил мимо, увидел, как пишу, и, мне показалось, поэтому окинул меня недобрым взглядом. Я поднял вслед ему бутылку пива на прощание, но он притворился, будто меня не заметил.
*
Когда я вышел на улицу, дождь зарядил уже не на шутку. Не в первый раз за это лето. Сейчас уже стоял август, в воздухе ощущалась близость осени, и у растительности появились приметы начала увядания — впрочем, заметные лишь при пристальном рассмотрении.
Публика стал выходить из клуба и рассаживаться по машинам. Здесь большинство проделывало пешком лишь пару шагов от дома до машины. Автомобиль важен так же, как в старину — лошадь. Единственная разница между ними — на смену четырем ногам пришли четыре колеса. Но в любом случае это четыре на четыре, полный привод. Подавляющее большинство автомобилей в этой местности были дизельными джипами. Лошади щипали траву в свежем виде, а машины поглощают останки ископаемых растений, добываемые на глубине. Лично я стою за лошадей, хотя у меня самого коня никогда не было.
Тут я вспомнил, что мне надо написать текст рекламы еще одной марки машин. Я поспешил домой и был до смерти рад, что выжил после похорон незнакомого, в сущности, человека. Я регулярно похлопывал себя по карману дождевика, проверяя, не потерял ли записную книжку, как предыдущую. Это было странное лето. Я утратил бесценную книжку, окончательно расстался с женой, проводил дни напролет в одиночестве, а судя по текущей ситуации, сейчас это одиночество должно зазвучать еще громче. Я услышал отдаленные тяжелые удары в литавры — или они раздавались у меня в голове?
* * *
Порой я принимаюсь гадать, с кем это Анна начала встречаться, но ответа не нахожу. Несколько раз я пытался позвонить на наш домашний телефон (который теперь принадлежит только ей), но она по нему не отвечает, а в мобильнике у нее всегда автоответчик. Похоже, она не желает со мной разговаривать, считает, что пока это обсуждать не нужно. Однажды вечером я взялся было писать ей имейл, но все удалил, написав несколько абзацев. Мне показалось, писать обо всем этом не имеет смысла.
Что есть, то есть.
Я до сих пор не решил, как долго еще пробуду здесь. Недавно звонил Андрьес, желая удостовериться, что я сделал все, как он просил, и после моего уверения, что все добросовестно исполнено, он остался доволен, намекнув, что, если я захочу, могу остаться здесь подольше — даже на долгое время. Но тогда это самое, насчет Анны, еще не всплыло, а сейчас он, скорее всего, знает и как отнесется к моему пребыванию здесь — вопрос. Может, захочет, чтобы я платил ему за прожитье, раз уж я ему больше не родственник, или вовсе меня выгонит — как знать. Но сейчас не хочу об этом думать.
Пока я здесь — я здесь.
Каждый день ко мне приходят какие-нибудь звуки, я записываю их — или за кухонным столом, или на коленке, если они застигают меня на улице. Некоторые из них, пока долетают до меня, уже выбиваются из сил и умирают рядом со мной, подобно стае майских мотыльков, а у иных жизненной силы больше, и они дольше выдерживают до тех пор, пока у меня доходят руки перенести их на бумагу. А будет ли их жизнь продолжаться там — это другой вопрос. Выяснится позже, когда я стану разглядывать их сквозь микроскоп исследователя — так сказать, глазами энтомолога.
  
Времени на все это у меня больше, чем прежде. Я отказался от заказов на множество рекламных текстов, хотя деньги для меня, конечно, были бы не лишними, а рекламному агентству передал, чтобы не ждали меня в ближайшее время. Начальнику сказал, что сейчас не в форме для слов. Ему такое выражение показалось странным, и он спросил, не хочу ли я тогда взамен сочинять музыку для рекламы. Это показалось мне ударом ниже пояса. Однажды, когда мы, сотрудники агентства, развлекались вместе, я наедине поведал ему, что сочиняю музыку, но не хочу смешивать это занятие с другими, тем более с рекламой. Так что, когда он задал мне этот вопрос по телефону, я не стал отвечать, — но, может, ему просто хотелось меня лишь поддеть. Ему, разумеется, уже слегка надоело, что не получится во всем на меня рассчитывать, что я буду сдавать ему тексты и концепты, как другие сотрудники. Он не стал намекать, что уволит меня, если я как можно скорее не вернусь, но в его голосе слышался смутный упрек, когда он спросил, как долго я еще собираюсь пробыть, по его выражению, в «ближневосточных краях». Я никогда не слышал, чтобы Восточные фьорды так прозывали, и это показалось мне остроумным, но я постарался отвечать осторожно и не называть конкретных дат. А про себя прошептал: «Тысячу и одну ночь!»