Реквием

*
Во второй половине того же самого дня я направился в лесничество, видимо, потому что подсознательно все еще надеялся найти свою записную книжку, хотя с тех пор, как она пропала, минуло уже несколько недель, а в последнее время шли сильные дожди. Так что даже если она валяется там нетронутая на малолюдной тропинке, что в лучшем случае маловероятно, она превратилась в папье-маше, и все музыкальные задумки из нее утрачены для этого мира.
  
Я находился там почти в полном одиночестве, как и в прошлые разы, но вот увидел пожилую женщину на зеленой скамейке под раскидистыми рябинами; волосы у нее были серые, как туман, и хорошо сочетались по цвету с небесами над древесными кронами. Проходя мимо, я кивнул ей, а она даже не подняла глаз, и я решил, что она, наверное, задремала, потому что она так и продолжала сидеть опустив голову, но потом я разглядел, что на коленях у нее смартфон и она что-то смотрит в нем.
Рябины мало-помалу начали менять цвет, листья медленно желтели. Я заметил, как они изменились с того дня, как я заглядывал сюда в последний раз. Но большая часть этих восьмидесяти гектаров покрыта хвойными деревьями, так что остается вечнозеленой. Мне рассказывали, что осенью сюда тайком пробираются охотники, чтобы настрелять себе куропаток к рождественскому столу, и им неважно, что в зоне выстрела могут оказаться люди, идущие по узким тропинкам. Осадки всякие бывают, иногда это не просто дождь, а дождь пуль, настигающий человека даже там, где, казалось бы, есть безопасное убежище.
Моя новая записная книжка была со мной, я держался за нее в кармане, словно она неизъяснимое сокровище — впрочем, для меня она как раз таковым и была, хотя заполнена едва ли наполовину. А та, другая, была исписана почти целиком. Я снова стал думать о молодом роботе в магазине, и, как ни странно, у меня родилось что-то вроде идеи однотонной минималистической песни в духе Филипа Гласса: на нее меня вдохновил металлический оттенок в его голосе. Я уселся на поваленное дерево, которое не увезли, когда прореживали лесопосадки, и некоторое время делал заметки. Затем поднялся, накинул резинку на обложку и поглубже запихнул книжку в карман пальто. Свою летнюю куртку я сменил на эдакое осеннее пальто, которое при настоящем похолодании уже вряд ли спасет. Правда, изведать это мне еще не пришлось, но доверия к этому пальто я не испытывал и постоянно проверял, нет ли в карманах дыр, сквозь которые может провалиться записная книжка. От рукавов исходил слабый, но явный запах плесени. Это одеяние я нашел в гардеробе Андрьеса. Оно не модное, ну да ладно, я за модой никогда не гонялся, да и она за мной по моим окольным тропинкам тоже, — в зависимости от того, как посмотреть. Я поднял воротник от холодного ветра, гуляющего среди деревьев, и повернул назад в поселок, по проселочной дороге, усеянной колдобинами, которые после недавних дождей превратились в лужи.
* * *
На следующий день я снова иду в магазин, за кофе, который забыл купить в прошлый раз. Не успев переступить порог, замечаю, что над дверью прикрепили новую вывеску, фон у нее бледно-красный, а на нем большими черными цифрами написано лишь:
 
9/11
 
И внизу более мелким шрифтом приписка: «ЗДЕСЬ НАЙДЕТСЯ ЧТО-НИБУДЬ ДЛЯ КАЖДОГО». Пока магазином владел усач, название было «Щебенмаг» — и оно отлично передавало дух этого магазина и вдыхало в него жизнь. А название «9/11» отсылает к современности. Я слышал, что были «10/11», «11/11» [13] или даже «7/11», но «9/11» — это что-то новенькое. В смысле, в качестве названия магазина. Наверное, в Америке такой магазин и открыть бы не дали. Подозреваю, что такое название там сочли бы безвкусным или даже противозаконным, приравнивающимся к косвенной поддержке терроризма.
За прилавком снова робот, и я спрашиваю у него кофе «Максвелл Хаус», но он о таком даже не слышал.
— У нас нет, — отвечает он безразличным голосом.
— А заказать можно? — спрашиваю я.
— Не знаю. Надо уточнить, — отвечает он все тем же стальным тоном.
«Что-нибудь для каждого, ага…» — думаю я про себя.
Я выхожу с маленькой упаковкой кофе другой фирмы и спускаюсь к причалу. Лучи предосеннего солнца пробились из-за туч и ласково светят на поселок и горы с острыми краями. Я замечаю, что на самых высоких горных вершинах за ночь появилось немного седины. Осень уже близко, она медленно подкрадывается к поселку. Я до сих пор не решил, где и как проведу зиму и как вообще устрою свою жизнь. Ведь принимать решения бессмысленно, все равно сам человек не властен в том, как будут развиваться события, — вот какой урок я недавно усвоил.
Море, как обычно, плещет в борта лодок, которые все или почти все стоят у причала: по-моему, сейчас у них какой-то запрет на промысел.
В той потерянной записной книжке было что-то по поводу плеска волн, но этих записей след простыл, и я вынимаю новую книжку и заношу туда все, что навеяло мне услышанное. Принимая во внимание то, что я рассказывал раньше, можно подумать, будто я пишу одну сплошную программную музыку, однако это не так. Звук, служащий для меня импульсом, — всего лишь подобие стартового пистолета для бегуна. Важен ведь не выстрел, а бег. «Со звуками надо работать», — сказал Стравинский. Пока пишу, положив книжку на столбик причала, надо мной пролетает чайка-поморник. Его крик прибавляется к тому, что уже попало ко мне на страницу.
*
Под вечер, когда я, сидя в гостиной и плеснув в бокал глоток виски, слушаю «Струнный квартет, опус 74» Гайдна, наконец решаю позвонить Андрьесу. После нескольких звонков он берет трубку — он запыхался, словно бежал вверх по лестнице. Я не спрашиваю его напрямую о том, как в дальнейшем быть с домом, но говорю, что мне придется на несколько дней уехать в столицу — мол, не хочет ли он на это время приехать сюда? Он на минуту задумывается, а потом отвечает: «Нет, вряд ли». В его тоне я не замечаю ничего, что свидетельствовало бы об изменившемся ко мне отношении, хотя сейчас ему наверняка уже все известно о нас с Анной. Но я о нас ни словом не обмолвился — опасаюсь этого как огня. Как всегда, не говорю о самом важном, Анна ведь не уставала пенять мне именно за это.
Словно само собой разумеющееся, сообщаю, что вернусь в дом, закончив свои дела в столице. Жду его возражений, намеков, что его это не устраивает, но этого не происходит. Он ничего такого не выражает. Мне кажется, он бросил эту дачу, по крайней мере на время, и попросту рад, что там хоть кто-то захотел поселиться и, так сказать, поддерживает в ней жизнь.
Но вдруг он все-таки спрашивает:
— А что там с Анной?
— Анной? — повторяю я таким тоном, словно это имя мне не совсем знакомо.
— Она недавно звонила, — говорит он.
— Да? — говорю я, но замолкаю. Мне не хочется больше разговаривать — я не стану что-то обсуждать.
— Я знаю человека, с которым она сейчас, — произносит он как бы в нерешительности.
— Да? — повторяю я. В этот раз мне хочется прибавить еще что-то, но я не могу. Вот не могу — и все тут.
— Можешь жить там сколько захочешь, — в итоге произносит Андрьес.
Я благодарю его, и этот короткий телефонный разговор подходит к концу.
*
Через несколько дней я собираюсь съездить на автомобиле в столицу, пока не нагрянула настоящая осень. Но перед этим мне надо полностью проверить машину в автосервисе. Поездка предстоит долгая, и все надо учесть. Я хочу забрать оттуда и привезти на дачу кое-какие вещи (в основном книги о музыке), стопку музыкальных дисков и, конечно же, одежду и тому подобное на зиму. Зимние шины у меня в гараже дома — хотя это уже не мой дом, их надо поставить перед тем, как я поеду обратно. Конечно, надо бы встретиться и поговорить с Анной, но, по-моему, не о чем нам теперь говорить. Она встретила другого, так что между нами все кончено. Об этом и сказать нечего, кроме того, что для меня она потеряна. Ничего не поделаешь — такова жизнь; как записная книжка, которая теряется и не находится, и нужно заново писать всю ту музыку или делать наброски, которые были на ее страницах. Я задумываюсь: а вдруг я просто-напросто питаюсь несчастьями, как часто говорила мне Анна.