Путешествие (СИ)
— Да кого я обманываю, — махнул я рукой.
Оглядевшись, я подобрал несколько длинных веток (может быть, количество валежника объяснялось слиянием чужой реальности с кусочком нашей, ну или что тут произошло) и торопливым шагом, стараясь не обращать внимания на пожар в груди, вернулся обратно.
Он действительно все еще дышал. И правда, моя сугубо личная, никому не навязываемая правда заключалась в том, что я бы помог ему в любом случае. Просто потому, что не хотел, чтобы и мой взгляд когда-нибудь превратился в тот, который я видел у похоронных агентов.
Стянув с себя остатки мембранной куртки и футболки под ней, я кое-как повязал нечто вроде носилок. Выглядели они…
— В задницу, — выругался я, развязав уродливую и явно ненадежную конструкцию.
Подойдя к едва дышащему мужчине, я прикинул на взгляд, получится ли реализовать запасной план. На вид ему можно было с равной степенью уверенности дать как сорок, так и все шестьдесят.
Сухое, даже не худощавое, а худое тело. Длинные седые волосы и борода, сужающаяся к низу конусом, с вплетенными бусинами. Белая, почти бледная кожа, и почему-то я был уверен, что не от кровопотери, а от недостатка солнечного света.
Одет он был так же просто, как и орк с гноллами, но намного лучше. Звучит противоречиво, но попробую объяснить. Его одежда для современного человека выглядела если не мешковатой рваниной, то чем-то похожим. Из льна, хлопка и, возможно, конопли, покрашенная явно природными красками, изначально блеклыми, а после стирок ставшими и вовсе разными оттенками серого.
В плотных штанах, в синем плаще и веревке, заменявшей ему пояс, он носил столько раз чиненные кожаные сапоги на деревянной подошве, что они могли быть вполне себе его ровесниками.
Единственным, что в данном наборе нехитрого хабара выделялось, — книга. В твердом, обитом кожей переплете, с прошитыми страницами и длинной вереницей символов. Уже хорошо мне знакомых. Точно такие же я видел на своем собственном предплечье, пока те не превратились в буквы родного алфавита.
И точно такие же иероглифы в виде черной, знакомой мне татуировки маячили у него на тыльной стороне ладони. Обрамляли узор, чем-то напоминающий листья, обведенные в кружочек. Не совсем кельтский трилистник, но похоже.
Боже! Кто бы мог подумать, что часы, проведенные за документалками, чем-нибудь, хоть когда-нибудь помогут!
При этом если моя татуировка была размером с карточку водительских прав, то его, как я выяснил, замотав чужой рукав, поднималась аккурат до плеча. И примерно оттуда же и стекала кровь. Прямиком из рваной раны, от вида которой я передернулся, но взгляда не отвел.
— Так, ладно, задача весьма простая, — я снова начал говорить вслух. Звук собственного голоса и знакомой речи успокаивал нервы. — Надо перевязать рану и как-то закрепить его на собственной спине.
Ростом старик-мужик-незнакомец-маг-колдун-гадал был немногим выше Андрея — примерно метр семьдесят с кепкой, а весил, наверное, порядка шестидесяти килограмм. Иными словами — если на нас нападет даже особо упитанный комар, то ляжем вместе.
Остановила ли меня данная деталь?
Нет.
Я вернулся к гноллам и снова удержал внутри себя рвоту. Жизнь не готовила меня к тому, что передо мной в примятой, залитой кровью траве будут валяться человекоподобные двухметровые крысо-псы. И точно так же не был я готов наблюдать дыры в их груди диаметром с мяч для тенниса. Ну и все то, что вывалилось из тех самых отверстий на траву.
— Один момент, — попросил я неизвестно у кого.
Отойдя на шаг в сторону, я все же простился с содержимым желудка. Полегчало. Причем значительно.
Снова вернувшись обратно, я попытался выдернуть на поверку металлический, но при этом на удивление легкий посох из когтистой лапы мертвого монстра. Разумеется, у меня ничего не вышло. Пришлось упираться ногой в предплечье и, используя все немногочисленные имеющиеся у меня мышцы, забирать чужое добро силой.
После второго рывка, едва не хлопнувшись на задницу, я забрал собственность раненого незнакомца. Ну либо меня подвела дедукция и я только что стал мародером. Впрочем, такие детали меня в тот момент совсем не волновали.
Вернувшись обратно, я расстегнул… как же она называлась… точно! Расстегнул его фибулу. Эдакую брошь, за которую крепилось полотно походного средневекового плаща. Удивившись тяжести, я не сразу сообразил, что у меня на ладони громадный кусок серебра в форме сидящей на длинной ветке птицы со свитком в клюве.
— Не сейчас, — напомнил я себе и забросил фибулу в сумку мертвого (как-то слишком много за день трупов вокруг моей скромной персоны!) драконьего всадника. К телефону, наушникам и чему-то еще, что там трепыхалось на дне, — времени посмотреть как-то не нашлось.
Следующим, чего лишился раненый, стала его мягкая, действительно льняная рубаха. Только не такая, как делают сейчас, что ветром в поле унесет, а намного более плотная и явно способная при необходимости согреть. Посмотрев на торс старика, я невольно проникся уважением. В моем представлении таким рельефом обладали лишь спортсмены и завсегдатаи фитнес-центров.
Снова вернувшись к гноллам, я забрал у них один из импровизированных тесаков и, зажав тот между коленями, разрезал рубаху на несколько лоскутов. Затем обломал одну из палочек и, используя ту в качестве рычага, соорудил весьма дерьмовый турникет. Но за неимением лучшего…
Закрепляя повязку чуть выше раны, я на мгновение застыл:
— Аххххах, — простонал незнакомец, но так и не пришел в сознание.
— Прости, мужик, — затараторил я, — все для твоего же блага.
Кто бы еще позаботился о моем собственном благе, но я старался не разрешать себе упаднических мыслей и настроений. Все просмотренные мной документалки о выживших в катастрофах, оставшихся раз на раз с природой, сходились в одном — нельзя терять самообладание и паниковать.
Так что, опустившись на корточки перед раненым, я закинул себе на плечи и бедра края его плаща, а затем резко их стянул и, вцепившись в узел зубами, повторил трюк с турникетом. Только вместо палочки использовал посох раненого. Затем, когда конструкция обещала не подвести в самый неудобный момент, я схватился за заранее положенную рядом палку. Одну из тех, что пытался использовать в качестве носилок.
Закинув сумку через плечо, сцепив зубы, я напряг бедра и, двумя руками схватившись за палку, выпрямил спину, а затем и ноги. Покачнулся, едва не напоролся горлом на все ту же злосчастную ветку, но удержался.
Тяжело дыша, чувствуя, как безвольно болтаются конечности раненого, а жирные, немытые волосы щекочут вспотевшую и саднящую спину, я повернулся к лесу.
— Ну, пойдем, — сказал я скорее себе самому, нежели кому-то еще.
И пошел. Медленно переставляя ноги, я пытался ни о чем не думать. Ни о боли в каждой клеточке своего бренного тела. Ни о том, что если хоть что-то заставит меня упасть, то я уже вряд ли встану. Ни о том, как протестовало против подобной нагрузки сердце. Ни, самое главное, о том, что если заплечная ноша внезапно придет в себя и от неожиданности как-то неприятно меня проклянет, то от иронии весело будет кому угодно, только не мне.
Я просто шел. И, если честно, почти не помню деталей этого, безусловно, героического путешествия. В памяти остались только какие-то обрывочные образы. Как я цеплялся за одну-единственную мысль: «Глубокий вдох носом, медленный выдох ртом». Как перебирал ногами — механически, без каких-либо посторонних терзаний.
Просто шел. И шел. И снова шел. Мимо, наверное, степенно и даже несколько лениво проплывали деревья — как знакомые мне, так и не очень. Будто потешались над моей долей, в то время как сами могли отдохнуть в тени собственных крон.
Помню, как пекло солнце. Несмотря на то, что лес одевался в осеннее убранство, мне казалось, что застывший в небе шарик, блестящий в прорезях сомкнувшегося золотого потолка изгибающихся ветвей, только и пытался, что поджарить мою макушку.
