Путешествие (СИ)

— Толкиен? Как… неожиданно… от… тебя…
— А ты с нами подольше пообщайся, Леха, и не такое узнаешь.
Алексей еще раз улыбнулся. Уже куда-то мимо нас. Выше, туда, где между черных крон проступали первые, чужие звезды. Что он там разглядел, я не знаю, но надеюсь, что-то хорошее.
Потом он перестал дышать.
Не было ни хрипа, ни судороги, ничего из того, что можно увидеть на экране. Просто между одним вдохом и следующим — следующего не случилось. Стало очень тихо, только ручей все переговаривался с камнями, и где-то далеко, в лощине, выли на один голос десятки гнолльских глоток.
  
Колян отвернулся. Андрей стоял с закрытыми глазами. Лиза — Лиза смотрела на Алексея из-под его же куртки, и по ее серому лицу впервые за весь вечер что-то текло.
— Надо идти, — не поворачиваясь, глухо напомнил Колян. — Они же вернутся сюда. Надо… тело, наверное… тут, да? Камнями хотя бы…
— Нет.
Евгений поднялся с колен. Лицо у него выглядело по-прежнему сухим и жестким, разве что только руки о штаны он вытирал дольше, чем требовалось.
— Своих не бросаем. Понесем его в лагерь.
— Четыре часа хода, Жень. С Лизой на руках.
— Значит, пойдем пять! — он уже стаскивал с себя куртку. — Древки сюда, оба. Штейн, ножом рукава по шву. Остальное сам свяжу.
Никто больше не спорил. Мы разобрали два уцелевших копья, и Евгений в четыре узла — тех самых силковых, показанных нам на охоте будто сто лет назад, — связал из палок и курток волокушу. Алексея мы уложили на нее лицом к небу. Дротики Евгений аккуратно вынул и сложил рядом со словами «в лагере посмотрим, что за дрянь на наконечниках».
Перед тем как взяться за жерди, я оглянулся на обрыв и на столб пыли, все еще вившийся над поселением в последнем закатном свете.
Шамана я так и не увидел. И почему-то был уверен, что это не он меня потерял из виду, а я его.
— Взяли! — скомандовал Евгений.
Мы взяли.
Про обратную дорогу рассказывать почти нечего, и слава богу.
Мы шли по воде, пока совсем не стемнело, потом вдоль воды, ориентируясь на шум и на память Евгения. Волокушу тащили парами, меняясь каждые полчаса; жерди перетирали ладони даже через тряпки, и очень скоро я перестал чувствовать что бедро, что руки — организм мудро отключил все второстепенные жалобы. Лизу нес Колян. Он так и не отдал ее никому до самого последнего привала. И только там, у знакомой развилки ручья, молча передал Андрею. Просто потому, что руки у него уже не разгибались.
Никто не разговаривал. За четыре с лишним часа мы обменялись, наверное, десятком слов, и все они были про камни под ногами.
Один раз Лиза тихо что-то сказала в куртку, я не расслышал. Андрей наклонил к ней голову, послушал и ответил тем же тоном:
— Нет. Тебе показалось. Никто за нами не идет.
Лес нас в ту ночь берег, и я понятия не имею, чем мы ему приглянулись. Может, у него просто нашлись дела поинтереснее, но ни одна ветка не хрустнула под ботинками, седой мох глушил наши шаги, и даже шестикрылая мелочь помалкивала в высоких кронах. Я шел, прислушиваясь к темноте обычными человеческими ушами, и размышлял о том, что где-то там, позади, среди перевернутых шатров, бродит сейчас хромая тень с посохом — живая, раненая и знающая теперь про меня куда больше, чем мне хотелось бы.
В какой-то момент впереди показался лагерь.
А потом за черной стеной стволов проклюнулись огни, и мы вышли на вырубку перед забором. Еще с опушки я понял, что нас ждали.
— Идут! Идут! — раздался сорванный мальчишеский голос с вышки. — Дядь Степан, идут!
В воротах стояли люди. Много людей. Похоже, лагерь этой ночью опять не ложился. Керосинки качались над головами, выхватывая из темноты лица, а впереди толпы я разглядел Степана. Банданы на нем не присутствовало, и без нее его лысина как-то беззащитно блестела в свете все тех же ламп. Рядом, кутаясь в свой вечный платок, стояла Маргарита Петровна.
— Лиза!.. — она увидела сверток на руках у Андрея и качнулась вперед всем телом. — Лизонька! Живая⁈
— Живая, — кивнул Андрей.
И на секунду, на одну короткую секунду, все действительно получилось так, как в кино.
Толпа разом выдохнула. Кто-то засмеялся, другие захлопали, Маргарита Петровна уже бежала к Андрею, на ходу стягивая с плеч платок, чтобы укрыть и закутать девушку, Степан шагнул навстречу, раскидывая руки, а лица толпы сияли едва ли не ярче ламп в их руках. Мы смогли. Мы дошли до логова, мы забрали своего человека у тварей, мы вернулись.
Столь томительное, наполненное нервными переживаниями ожидание вдруг обернулось для лагеря самым настоящим чудом.
А потом фонарь с вышки повело ниже, и луч света прошелся по волокуше.
Тишина, кругами по воде, расползлась от ворот. Те, кто стоял ближе, замолчали первыми, за ними следующие, и следующие за ними. Вскоре смех стих где-то в задних рядах. Степан остановился на полушаге. Я видел его взгляд. Как он смотрит сначала на жерди, потом на куртки, затем на то, что лежало на них лицом к небу, и как у него медленно, старчески опускаются руки.
— Кто, — сказал он. Даже не спросил. Просто сказал.
— Алексей, — ответил Евгений.
Закричала женщина.
Я не увидел, откуда она вырвалась. Толпа сама расступилась, выдавливая ее вперед, к воротам. Светловолосая, в накинутой на ночную рубашку мужской ветровке, она бежала к волокуше так, что двое едва успели убраться с дороги. И ее крик… просто звук на одной ноте, от которого у меня внутри что-то оборвалось и падало, падало, падало.
Она упала на него сверху, прямо на пробитую грудь, вцепилась в рубаху и стала трясти. Сначала сильно, требовательно, будто наш герой просто не вовремя заснул, а потом все слабее и слабее.
— Леш… Лешенька… ну ты чего… ну вставай, чего разлегся-то… Леш…
Никто не двигался. Сорок человек стояли вокруг и смотрели, и никто, включая меня, не знал, куда нам девать наши внезапно столь лишние руки.
Первым решился Евгений. Он присел рядом с ней на корточки и заговорил негромко, но так, чтобы услышали все:
— Он нас спас. Всех шестерых. Их было восемь… монстров, они нас зажали у ручья, а он один пошел на них. Один, с дубиной. Я разного повидал… — Евгений на секунду замолчал. — Такого не видел. Он просил передать тебе, что погиб не трусом. Передаю: твой муж погиб не трусом. Твой муж — один из самых храбрых людей из всех, кого я знал.
Не думаю, что она услышала хоть слово. Она лежала щекой на его груди, гладила пробитую рубаху и повторяла свое «ну вставай». Зато остальные услышали. И я видел, как в них оседают слова отставного военного. Как у мужчин каменеют лица, а женщины прижимают к себе детей, и как страшная, пусть и простая арифметика — мы забрали у них одну, они забрали у нас одного — становится единственным предметом их размышлений.
Маргарита Петровна стояла над волокушей, прижав платок ко рту, и по ее лицу катились слезы. Лизу она так и не укутала. Платок понадобился ей самой.
— В лазарет, — тихо распорядился Степан. — Лизу в лазарет, живо. Наталья где? Наталья, воды горячей… Остальным… по домам. Всем по домам, я сказал!
Никто, конечно, никуда не пошел.
Мы стояли в воротах — шестеро ушедших минус один, — и я никак не мог отвести взгляд от женщины, гладившей мертвую рубаху, и почему-то думал про то, что куртка Алексея так и осталась на Лизе. Он ушел в одной рубахе и в ней же вернулся.
Радости той ночью не было ни у кого. Мы победили, наверное, особенно если посмотреть в отчет какой-нибудь игровой миссии: цель операции достигнута, потери один к восьми. Отличный размен, блестящий результат!
Я бы очень хотел найти того, кто пишет такие отчеты, и заставить его постоять той ночью в воротах.
  
Прошло несколько дней.
Алексея мы не похоронили. Это решилось даже как-то без собрания и голосования: когда Степан заикнулся про место у дальнего края вырубки, жена Алексея сказала короткое «нет» — всего одно слово, очень спокойно, — и все почему-то сразу поняли, о чем она. Хоронят мертвых, обычно, там, где остаются, чтобы навещать. А мы оставаться не собирались. Мы вернемся домой. Когда-нибудь, как-нибудь, вопреки всей физике Андрея, и Леха вернется с нами. Тело завернули, вынесли в дальний ледник за домиками, и Евгений лично навесил на дверь засов.