Путешествие (СИ)
Встретились мы у самой кромки леса, где лощина выплевывала наш ручей на юг. Позади, за завесой пыли, визжала скотина, лаяли десятки гнолльских глоток, и рушилось что-то тяжелое. Видимо, сель Марфы все еще доедала дальний край поселения. За нами пока не отправили погоню, и я старался не гадать, надолго ли.
— Живы? — Евгений смерил взглядом Лизу с головы до пят и обернулся к нам. — Все живы?
— Определи «живы», — выдавила Марфа. Ракетница ходила в ее руке ходуном, из ствола тянулся сизый дымок. — Если «живы» это «еще дышим», то вполне.
— Сойдет.
Лиза висела на руках у Коляна и мелко, безостановочно дрожала. В сумерках ее кожа казалась серой, как у утопленницы, и только ссадины проступали темными пятнами. Она не плакала. Только смотрела сквозь всех нас куда-то в одну точку, и от этого взгляда мне хотелось оказаться подальше. Не от нее, а от того, что она там видела.
— Держи, — Алексей стащил с себя куртку и неловко, в два приема, укутал ее поверх рук Коляна. Сам остался в одной только рубахе, серой от пыли. — Аккуратней… ага… Так лучше.
Лиза не отреагировала. Колян кивнул за них двоих.
— Уходим по воде, — Евгений уже разворачивал нас взглядом, как регулировщик. — Порядок прежний. Штейн, что со слухом?
Я честно прислушался. Не к лесу, а к самому себе. На самом дне моего колодца все так же плескалась одна-единственная капля. Если я потрачу ее сейчас, то до самого лагеря буду глухим, как валенок, а если не потрачу…
— На донышке, — ответил я и попытался пошутить. — Могу один раз крикнуть «мама».
— Крикнешь по дороге. Пошли.
И мы пошли. Точнее, побежали. Тем спотыкающимся полубегом, доступным семи измотанным людям, если считать Лизу. Ручей облизнул нас ледяной водой по щиколотку, камни ерзали под подошвами, и каждый шаг отдавался в моем бедре коротким и далеко не веселым разрядом. Я держался за Алексеем и думал, что вот сейчас, еще метров триста, поворот, за ним ельник, а там уже темнота, и четыре часа до дома.
Ерунда, короткое приключение. Туда и обратно.
Зря я так думал.
Мы почти добрались до поворота, когда лес слева от ручья кончился. Не в смысле пейзажа, а в плане тишины.
Они разом высыпали из-за деревьев. Семь или восемь серых силуэтов вытянулись дугой между нами и спасительным югом, отрезая ручей. В сумерках блеснули наконечники. Я успел разглядеть плоские, будто расплющенные луки, куда короче наших самодельных копий, а у двоих какие-то длинные трубки, поднятые к мордам.
Они нас обогнули: пока племя металось у осыпи, эти обошли лощину лесом и вышли навстречу. Андрей был прав — никакие это не звери.
— Стоять, — выдохнул Евгений, и мы буквально вросли в воду.
Первый дротик я даже не увидел, только услышал. Короткий протяжный свист, и тонкая игла с оперением из чего-то белесого чиркнула по камню в шаге от Коляна. Вторая с сочным деревянным стуком вошла в ствол ольхи за моей спиной. Ее перьевой хвостик коротко дрогнул.
— За камни! За камни, живо!
Мы как горошины посыпались за валуны. Колян упал на колени, закрывая собой Лизу; Марфа втиснулась рядом со мной, и я почувствовал, как у нее колотится сердце — прямо через два слоя одежды, честное слово. Затем свистнуло еще, и еще, и где-то тонко, стеклянно пропищала тетива.
— Осталось только два заряда, — Марфа подняла ракетницу и посмотрела на меня так, будто я мог что-то с этим сделать. — Два, Штейн! А их восемь!
Позади, в лощине, собачий лай стягивался в общий хор. Впереди серые тени перебегали от ствола к стволу, сжимая дугу.
Мы застряли.
А дальше все произошло как-то слишком быстро. Настолько, что я до сих пор пытаюсь вспоминать те секунды, и все равно каждый раз что-то теряю.
Алексей поднялся.
Не вскочил в панике, как тогда, на гребне. Он медленно, всем своим немаленьким ростом, выпрямился и вытянул из завала у воды корягу. Громадный полусгнивший обломок ствола в руку толщиной и метра два длиной, с растопыренными обломанными корнями на конце. Такой штукой хорошо подпирать сарай или, на худой конец, останавливать бронепоезд.
— Леха! — заорал Евгений. — Куда!
— Скажешь ей, — негромко прошептал Алексей куда-то между нами. Голос у него был какой-то… не такой, как обычно. — Скажешь ей, ладно?
И побежал. Прямо на восьмерку гноллов.
Не обращая внимания на плоские луки, игнорируя поднятые трубки, просто побежал прямо на восемь серых теней. Как-то даже забавно шлепал по воде, поднимая фонтаны брызг. С корягой наперевес, он орал что-то совсем без слов. Просто кричал.
— Леха!!!
Первый дротик впился ему в плечо. Второй — в грудь, третий куда-то в бок, затем снова пропищала тетива, и стрела выросла у него из бедра. А он все бежал. Он собирал вражеские снаряды на себя, как магнит иголки; через пару мгновений уже весь ощетинился белесым оперением, но добежал.
Коряга описала широкую дугу. Ближнего гнолла снесло с ног вместе с луком, второго Алексей просто протаранил плечом, третий вцепился ему в спину, четвертый в ногу, и весь этот клубок, рыча и воя, покатился по камням к обрыву над ручьем. Прямиком в сторону, где берег обламывался вниз метра на четыре, обнажая голодный зев, венчавшийся острыми клыками-валунами.
— Вперед! — Евгений уже волок меня за плечо. — Все вперед, сукины дети!
Строй гноллов рассыпался. Кто-то из серых кинулся к обрыву, кто-то шарахнулся в лес, и через образовавшуюся прореху мы пробежали те самые тридцать метров, которые еще недавно казались непроходимыми. Я бежал и считал дротики. Я видел четыре, а может, пять. Мозг услужливо подсовывал слово «еж», и я ненавидел его за это.
За поворотом Евгений вскинул кулак, и мы остановились.
— Штейн! — он развернул меня к себе за грудки. Даже не заметил, кажется, что делает. — Погоня есть⁈
Колодец на дне отозвался последней каплей. Я не стал шептать считалочку. Она включилась как-то сама, от одного только намерения, и на секунду мир вновь развернулся передо мной широким полотном. Белесой кистью рисовал невидимый ветер, густой гуашью шипела вода, а за спиной мерцали теплые пятна отряда. Внизу же, под обрывом, копошилась спутанная куча из постепенно гаснущих огоньков. Одно пятно в ней остывало медленнее прочих.
— Он живой, — прохрипел я, чувствуя, как стремительно слабею. — Внизу. Погони нет, они… они к осыпи стянулись, там у них…
— Вниз, — не стал дослушивать Евгений.
Мы спустились по осыпающемуся склону. Хотя, наверное, правильно будет сказать не спустились даже, а стекли. Гноллов там было трое, и все они уже не шевелились. Одного придавило валуном, у второго голова смотрела не в ту сторону, третий валялся под Алексеем.
А сам Алексей лежал на спине и смотрел в небо.
Оперение торчало из него в шести местах. Еще стрела в бедре, и правая рука была вывернута под углом, который явно не был запланирован природой. По камням под ним расползалось темное пятно. Он дышал часто и мелко, и с каждым выдохом в углу рта надувался и лопался красный пузырек.
— Тихо, тихо, — Евгений опустился рядом на колени и зачем-то поправил ему воротник. Рубашка на груди уже вся пропиталась алым. — Тихо, боец. Сейчас мы тебя…
— Не, — Алексей улыбнулся. Честное слово — улыбнулся. Тем самым смешливым прищуром, только зубы у него были в красном. — Не сейчас. Жень… ты же видел, да? Скажи, ты видел?
— Видел, — сказал Евгений. Голос у него сел на полтона. — Восемь сказочных рыл на одну корягу. Герой.
— Во-о. Запиши куда-нибудь… — он закашлялся, и пузырьков стало больше. Марфа вцепилась мне в локоть так, что наверняка останутся синяки. — Евгений… Жене моей… скажи. Скажи, что я не трус. Что Леха погиб не трусом, понял? Она… она всю жизнь думает, что я только языком могу…
— Сам скажешь, герой.
— Ага, конечно, — он выдохнул почти со смехом. — Сам. Слушай… а смешно. Столько лет трусом называли… а помирать героем.
— Ты не трус, — подтвердил Евгений. — Я сразу это понял. Еще в первый день. Просто ты хорошо маскировался. Но ты лучше помолчи, Леха. Сейчас мы тебя чуть-чуть, слегонца подлатаем и понесем к твоей жене. Слышишь? Со щитом. С корягой твоей. Леха Дубощит.