Путешествие (СИ)

Никто не спорил, зачем или почему. По-моему, эта дурацкая, ни на чем не основанная уверенность, что нам удастся вернуться, берегла лагерь надежнее любого забора.
А тот между тем рос буквально на глазах.
Лагерь готовился к осаде и впервые не понарошку. Снаружи, вдоль всей северной стены, уже протянулся ров. Неглубокий, всего по пояс, зато с заточенными кольями на дне. Но на этом работа не ограничилась, и над ним с рассвета до темноты стоял мат, стук лопат и чавканье мокрой глины. Степан командовал сменами, Евгений — всем остальным.
  
У кухни развернулся целый оружейный цех. Там строгали древки, вываривали и скручивали какие-то жилы для тетив, а Андрей с обгоревшими бровями пропадал у костра, где они с Павлом на пару пытались научиться закаливать наконечники. Дозоры выставляли парами, а ворота на ночь закладывали толстым брусом.
Про гноллов в лагере теперь говорили вслух без всякого стеснения. Легенда про диких зверей умерла вместе с Алексеем — врать после той ночи было уже некому, да и незачем. Как ни странно, паники не случилось.
Лиза шла на поправку.
Медленно, молча, в основном глядя в стену лазарета, но шла. Маргарита Петровна с Натальей выхаживали ее в четыре руки, а Марфа просто приходила и сидела рядом, и, по-моему, это помогало не хуже лекарств.
Мои швы Степан снял уже через день, буркнув что-то про «шкуру как на бродячем коте», так что моя палка отправилась в почетную отставку. Колодец за спокойные дни наполнился до краев. Я чувствовал это, даже не глядя на метку, по особенной звенящей полноте где-то под ребрами, но вечером на крыше все-таки глянул.
Чернила послушно отразили:
Мана: 7(7)
А все остальное сохранилось прежним. Никакого роста или странного прогресса. Похоже, татуировка выдавала некие аналоги уровней только за… да хрен ее знает, за что именно. Я даже не понимал, каким именно образом смог получить
Слова: Порыв ветра
— Опять со своей рукой разговариваешь?
Наталья поднялась по приставной лестнице, держа в зубах половину лепешки, а в руках две исходящие паром кружки. Одну она молча сунула мне, уселась рядом на конек и завернулась в притащенное на плечах одеяло.
— Мы с ней обсуждаем мою профнепригодность, — я отхлебнул. Кипяток с малиновым листом, роскошь по нынешним временам. — Ты чего не спишь?
— Андрюха у горна до полуночи, так что я все равно одна. — Она отломила мне половину от половины лепешки. — А ты чего? Только не ври, что в дозоре.
— Я в дозоре.
— Арчи.
— Ну не в дозоре. Сижу. Слушаю.
Вечер был тихий. Один из тех, которые здешний мир выдавал разве что в качестве извинения. Над горами еще дотлевала рыжая полоса, а выше уже высыпали звезды. Снизу тянуло дымом и мокрой глиной, от кухни горелым тестом, а лагерь вновь звучал вполголоса: нестройный стук инструментов, опостылевший скрип ворота у колодца и чей-то смех, оборвавшийся на середине.
— Как там твой старик? — спросила Наталья. — Ты же у него пропадаешь целыми днями. Учитесь?
— Учимся.
— И как? Получается? Скажи мне что-нибудь. На их тарабарщине.
— Тарабарщине, — передразнил я. — Между прочим, приличный язык. Красивый даже. Ну вот смотри, мы сейчас глаголы разбираем. Ходить — haau.
— Хаау, — послушно повторила она. — Я чуть не чихнула.
— Не ха́ау, а ха'а'у. С длинным «а», у них это важно. Пишется, кстати, тоже весьма… витиевато. Дальше по лицам: haaa — я хожу. haae — ты ходишь. haao — он ходит. Меняются только окончания: a, e, o. Я, ты, он.
— Погоди, — Наталья отставила кружку и загнула три пальца. — Хааа, хааэ, хаао. Это же… это даже я запомнила. У них что, всегда так просто?
Я скривился.
— Дальше хуже, — печально признался я, вспоминая свои потуги. — «Я ходил» у них зависит от того, кто говорит. Мужчина скажет haaoha, женщина — haaaha.
— Хаааха, — повторила она медленно, прислушиваясь к слову, как к чаю. — Я ходила… А в будущем времени?
— Haaota — я пойду. Это если я. В твоем случае — haaata.
— Хааата, — она вдруг усмехнулась. — Смотри-ка. Я пойду. Первое предложение на иномирном языке в моей жизни, и оно уже вранье. Куда я отсюда денусь… А еще?
— Еще у них к «иди» приставляют направление. Haau ef — иди назад. Haau om — вперед. Haau aen — вверх, Haau os — вниз. Патко мне вчера полчаса командовал, как собаке: haau om, haau ef. Ржал, между прочим. Вслух. Даже немного обидно стало. Зато Патко веселился как мог.
— А тропа у них как? Ну, слово «тропа»?
— Haaena. От того же корня — «хождение», «то, по чему ходят». А дорога — kasiahaau: камень плюс путь. Каменный путь. Красиво, да? У них весь язык такой. Как конструктор.
Наталья кивнула, глядя на рыжую полосу над горами, и немного помолчала.
— А «не ходи» как будет?
Вот тут я запнулся.
— In haau, — сказал я не сразу. — In — это «не». In haau kuae vaeraeo. Не ходи, потому что опасно.
— Складно у тебя выходит.
— Скорее у Патко. Он мне это сказал в ту ночь, перед выходом. Слово в слово, — я повертел кружку в руках. Малиновый пар щекотал нос. — Я тогда половину не понял, а теперь вот понимаю целиком. Отличный, кстати, способ учить язык, рекомендую: сначала не послушайся, потом переводи.
— Арчи.
— М?
— Прекрати, — она сказала это без нажима, но явно устало. — Я же вижу, куда ты клонишь. Ты не виноват, что Леша погиб. Никто не виноват. Его никто силком не тянул, он сам…
— Все сами, — согласился я. — В том и фокус. Нас всех никто силком не тянул.
Наталья повернулась и посмотрела на меня долгим взглядом. В темноте я не видел ее глаз. Только контур, подсвеченный снизу дальней керосинкой.
— Вот, — сказала она. — Вот про это я и хотела с тобой поговорить. Давно уже.
— Со мной? — я изобразил саму невинность. Получилось, судя по ее взгляду, так себе. — Обо мне и говорить-то нечего. Вот моя рука — другое дело, у нее богатый внутренний мир…
— Арчи.
Я заткнулся. Есть у Натальи такая интонация — короткая, без восклицательных знаков. Андрей по ней обычно вставал по стойке смирно, а я, как выясняется, тоже. Просто реже попадался.
Она помолчала, подбирая слова. Одеяло сползло у нее с одного плеча, и она машинально подтянула его обратно.
— Спроси меня, — тихо проговорила она наконец. — Ты же лет десять хочешь спросить и все молчишь. Я же вижу… Спроси уже, и закроем тему.
Вот так вот. Десять лет готовишься к разговору, репетируешь в душе, подбираешь небрежный тон, а тебе просто открывают дверь, и ты стоишь на пороге со всеми своими заготовками, как дурак с мороженым зимой.
Я сделал глоток. Кипяток уже остыл.
— Почему ты меня так и не полюбила?
Прозвучало проще, чем я боялся, без надрыва. Просто дежурный вопрос, отлежавший свое, как какая-нибудь справка из поликлиники. Степан, вон, подтвердит.
— Ты не подумай. Тот факт, что ты мне нравилась, и я был в тебя влюблен, тебя ни к чему не обязывал. Ни тогда, да и… никогда. Просто… это ведь ты меня первой поцеловала, — добавил я, раз уж пошла такая пьянка. — Детский лагерь «Чайка», тринадцать лет, за корпусом столовой. Исторический факт. У меня и свидетели были. Комары размером с жопу дракона. Кстати, это уже даже больше не пустая метафора. Они весьма восхищенно, кстати, отнеслись к твоему засосу и даже пытались повторить.
— Я помню, — она усмехнулась куда-то в кружку. — Ты потом неделю ходил как пыльным мешком стукнутый.
— Две.
— Две, — согласилась она легко. И перестала улыбаться. — Знаешь, Артур… я себе на этот вопрос ответила уже давно. Еще, наверное, тогда. Прямо после того поцелуя, представь. Стою за этой столовой, губы щиплет, комары жрут, ты убежал куда-то сиять… а я стою и… Вот прямо чувствую. Пусть мне и всего тринадцать лет, но точно знаю, что с тобой нам не по пути. И никогда не будет.