Семейное положение: папа-дикарь (СИ)

— Эй, выключись или на паузу встань! Ты точно ветеринар?
— Точно, — сдается, потупив взгляд. — Организм человека недалеко от животного ушел, беременность протекает одинаково, — мямлит невнятно и как — то неубедительно. — Отпустите меня, Тихон. Что за варварские методы общения? — слабо хлопает меня ладонями по плечам, раззадорив ещё сильнее. — И вообще, мы Никиту забыли у Анны Борисовны!
  
— Не мы, а ты, мать года.
Нехотя разжимаю заклинившие объятия. Смахиваю внезапно проступивший пот со лба.
Не женщина, а вирус гриппа.
— Кстати, выглядите нездорово.
— Твоими молитвами, — отворачиваюсь. — Иди за сыном, а я буду ждать в машине. Только не сверни никуда по пути — это чревато последствиями. Необратимыми.
Грузно вываливаюсь на мороз, с грохотом хлопнув тяжелой дверью. Зачерпнув горсть снега, обтираю им лицо. Мокро, но легче не становится.
Там, где должно быть сердце, ноет и болит, и я прикладываю ладонь к ребрам.
Простое упоминание Никиты вызвало острые ассоциации с моим сыном. Мальчишки — ровесники, только один растет с матерью, пусть взбалмошной, но родной и любящей, а второй… черт знает с кем! Казалось бы, целых семь лет его жизни просрано — поздно пить «Боржоми», но ощущение, что именно сейчас каждая минута на счету. В суматохе нет времени заняться поисками. Да и возможностей у рядового начбеза гораздо меньше, чем у сотрудника спецслужб.
Ради ребёнка я готов на все. Даже выйти из тени. И вспомнить, кто я на самом деле.
Снова встать лицом к лицу с испорченным миром большого города, с которым я когда — то порвал все связи.
Осталась лишь одна нить. Единственный человек, которому я доверяю. И которого ненавижу.
Сцепив зубы, наступаю себе на горло и набираю давно забытый номер.
— Ну, здравствуй, отец, — роняю холодно. И снова наклоняюсь за снегом.
— Тихон? — звучит удивленно.
— Помнишь, как ты угрожал мне, что я ещё на коленях к тебе приползу? — Выдерживаю паузу. На том конце линии тишина. — Что ж, ты был прав. Считай, приполз. Спустя столько лет мне потребовались твои связи в медицинской среде. Помоги мне найти моего сына… Твоего внука, дед…
  
Глава 16
 
Елизавета
— Женщина, кто не запер кладовку с соболем? — гремит на всю тайгу, отбивая у меня и без того хлипкое желание заходить в холостяцкую берлогу одинокого и озлобленного на весь женский род дикаря.
После загадочного телефонного звонка он молчал всю дорогу, размышлял о чем — то, и я даже переживать за него начала. Но нет, все в норме — отошел и опять на меня рычит. А я, между прочим, ни в чем не виновата!
Я четко помню, как утром покормила зверька, перевязала ему лапу, а потом закрыла дверь. На два поворота. Или соболь достал до щеколды и проявил способности домушника, или у нашего ворчливого лесного секси — старичка склероз прогрессирует и галлюцинации. В этом здоровом теле дух… дышит на ладан. Недаром он надрывно кашлял в офисе, а сейчас наверняка бредит под воздействием высокой температуры.
Дом мы оставили в идеальном состоянии — я лично проследила за этим, так как думала, что мы выезжаем навсегда. Не сложилось.
Чертов Бермудский треугольник затянул меня обратно. Сбежала от распутного Золотарева, но попала в лапы неотесанного затворника. Выбора нет — придется перевоспитывать.
Воинственно выпятив грудь, я набираю полные легкие воздуха, чтобы возмутиться, но Никитка вдруг врезается мне в ноги.
— Ой, — пищит он, спрятавшись за мою спину.
Я многозначительно смотрю на него и понимаю без слов: виновен. Уточняю вопросительным взглядом, и сын кивает в ответ.
— Я читал, что соболь свободолюбивый, и ему необходимо много пространства, — тихо оправдывается.
Я прикладываю указательный палец к губам. Партизан из него неважный — слишком честный, выдаст себя с потрохами. Придется выручать ребёнка и брать удар на себя.
— Ну, что вы так кричите, Тихон? Горло простудите, — роняю тихо и невозмутимо, делая вид, что все в порядке, однако на всякий случай озираюсь в поисках места, где прятаться, если всё — таки разбужу в нем зверя.
— Я так разговариваю, — ворчит он, не оборачиваясь. Держится, но, судя по напряженным плечам, что ходуном ходят, его терпение на исходе.
Снежок заходится истошным лаем и подвывает, задрав морду вверх, топчется на лапах по крыльцу, но послушно ждет команды хозяина.
Пробуравив взглядом огромную спину в зимней куртке, застрявшую в проеме двери, я на свой страх и риск подхожу ближе. Пронырнув под рукой Дикарева, которой он упирается в косяк, я переступаю порог, собираясь лично оценить масштаб катастрофы.
Мужчины любят преувеличивать.
— Не бойтесь, это всего лишь маленький, безобидный зверек, — продолжаю успокаивающим тоном, но Тихон скрипит зубами, тяжело и гневно сопит мне в спину, и от его опасного дыхания волоски на холке встают дыбом. — Особого ущерба он вашему дому не нанес — с — е — е — елки! — восклицаю, прикрыв рот ладонью.
В гостиной царит хаос, все перевернуто вверх дном, вещи, которые Тихон принес сюда из своей спальни и аккуратно сложил в комод, разбросаны по полу, постельное белье порвано в некоторых местах, с полок сброшены охотничьи трофеи, возле камина спрятаны запасы еды. В воздухе кружится пух из поверженной в неравном бою подушки. Следы когтей и зубов — на диване, на занавесках, на деревянных ножках стола и даже на углу квадратной колонны, чуть выше характерного мокрого пятна. Судя по едва уловимому специфическому запаху, мой сложный пациент пометил территорию.
— Это все он натворил? — шокировано лепечу. Отец мне явно недоговаривал, когда называл соболя милым пушным зверьком. Это настоящий Конан — разрушитель.
— Кто ещё? Не я же! — злится Тихон, и я впервые разделяю его негодование. — Есть, конечно, вариант, что у тебя раздвоение личности или в полнолуние ты превращается в бешеную лису. Я ничего не исключаю.
— Не смешно, — обижаюсь.
— Мне тоже, — упирает руки в бока, отчего кажется ещё массивнее. — Где это исчадие ада? Вылезай!
Сверху раздается протяжный клич, похожий на крик чайки — и с потолочной балки срывается соболь. Расправив лапы, как белка — летяга, он метко планирует на диван, а за его спиной вместо парашюта развеваются… черные мужские боксеры. Мягко приземлившись, зверек шустро бежит в кладовку, по пути зацепившись трусами за кованую дровницу для камина, и они повисают на металлических прутьях, как пиратский флаг.
Если бы соболь умел, то наверняка захлопнул бы за собой дверь, но я это делаю сама. Шумно выдохнув, прижимаюсь спиной к деревянному полотну, будто сдерживаю чудовище.
Ещё раз осматриваю гостиную и понимаю, что я недалека от истины. Спотыкаюсь взглядом о хмурого Дикарева, читаю мировую скорбь в его полупрозрачных голубых глазах и, натянуто улыбнувшись, выставляю руки перед собой.
— Не переживайте, я все уберу!
— Счастливо оставаться.
Бросив наши многострадальные чемоданы — путешественники на пороге, Тихон вдруг разворачивается к двери.
— Куда вы?
— В лес на хрен, — ругается в сердцах, но, покосившись на Никитку, тушуется. Жестом просит его пойти в комнату, и сынок слушается, забирая с собой хаски.
— Слушайте, вы и так заболели, — зачем — то включаю женщину — мать. — Давайте вы сначала пообедаете, выпьете лекарства. Подождет ваша тайга!
— Малолитражку твою из сугроба надо достать до темна. И сразу же вернуть ее в салон — тебе она здесь не пригодится. Баба за рулем как обезьяна с гранатой. Тем более, если это ты, — смерив меня прищуренным взглядом, недовольно кривится.
— Женоненавистник и хам, — оскорбленно фырчу, скрестив руки на груди.
  
— С тобой сам бог велел, — отмахивается и уходит.
Во дворе раздается грозный рев двигателя, старый «Патриот» срывается с места и уносится в бескрайнюю тайгу, рассекая колесами снег. Становится тихо, а мне как — то не по себе. Мне начинают мерещиться страшные звуки и вой волков.