Парторг 4 (СИ)

— Товарищ нарком, может быть сначала ознакомитесь с общей ситуацией в моем кабинете? —предложил директор, идя немного сзади решительно шагавшего наркома.
— Ознакомлюсь, — коротко бросил Гинзбург через плечо. — После того как увижу результат вашей работы своими глазами. Цифры в отчётах — это одно, а реальные танки, готовые вернуться на фронт — совсем другое.
На СТЗ ремонтировались танки Т-34 и танковые дизели В-2. К концу мая практически сформировалась тыловая ремонтная база Поволжья: три танково-ремонтных завода. Первый — это Сталинградский танково-ремонтный, но его по привычке называли тракторным. Здесь производился срочный ремонт, когда пробитие обходилось без деформации корпуса, и восстановление дизелей без полной переборки блока. По сути это было промежуточное звено между АРМБ — армейской ремонтной мастерской бронетанковой техники, где в течение двух-трёх суток повреждённый танк возвращался в строй, и следующим этапом — заводом №264, или, как его привычно называли, судоверфью, где ремонтировались танки с повреждениями корпуса и башни и производился более глубокий ремонт дизеля. А вот практически полный капитальный ремонт самого танка и дизеля — это Саратов, завод №180.
  
Пока СТЗ практически нигде в военных планах как полноценная ремонтная база юга огромного советско-германского фронта не фигурировал. Перед дирекцией завода была поставлена задача стать таковым к концу июня сорок третьего года, когда немцы, по данным разведки, должны были перейти в наступление на Курском выступе.
Каждый день на планёрках директор напоминал: времени остаётся всё меньше, а фронт ждать не будет. И вот теперь по поручению товарища Вознесенского приехал нарком строительства Гинзбург, проверить, насколько реальны их планы и возможности.
Гинзбург в первую очередь потребовал сводную таблицу, которая по прямому требованию товарища Вознесенского должна была быть всегда под рукой. В ней было три графы: название показателя, план и реальное выполнение. Нарком, расположившись за каким-то рабочим столом стоявшем прямо в ремонтном цеху, начал её изучение.
Он читал внимательно, иногда возвращаясь к предыдущим строкам, сверяя цифры. Его лицо оставалось бесстрастным, но те, кто знал Семёна Захаровича, понимали: за этим спокойствием скрывается напряжённая работа мысли. Директор завода спокойно стоял поодаль, готовый в любой момент дать необходимые пояснения.
Первое, на что нарком обратил внимание, были новые строки, отсутствовавшие в спущенных из Москвы планах. И там однозначно было написано, что к осени часть поступающих с фронта танков Т-34 и дизелей должна будет ремонтироваться на уровне судоверфи, завода №264. А последние две графы почти лишили его дара речи. К седьмому ноября заводчане планировали попытаться возобновить выпуск новых танков Т-34,но особенно поразила последняя запись.
К новому 1944 году планировалось начать подготовку к выпуску нового среднего танка, концепция которого уже начала формироваться на основе поступающей с фронта пока ещё отрывочной и неполной информации о новых тяжёлых немецких танках. Уже понятно, что борьба с ними для Т-34, основного танка Красной Армии, вооружённого 76-миллиметровой пушкой, будет непростой задачей.
— Это чья инициатива? — не поднимая глаз от таблицы, спросил Гинзбург.
— К нам приезжали товарищи из ОКБ Морозова, товарищ нарком, — ответил директор. — Есть совместное понимание, что война требует постоянного совершенствования техники.
Ходоки с Урала, с ОКБ-520, базировавшегося сейчас на Уралвагонзаводе и уже начавшего работать над этой проблемой, приезжали в Сталинград знакомиться с ходом восстановления завода. Они привозили с собой первые наброски, расчёты, делились соображениями о том, каким должен быть новый танк, способный на равных противостоять новым немецким тяжелым танкам, о которых уже что-то известно.
Чуянов, молча наблюдавший за наркомом, знакомившимся с рабочей таблицей тракторного завода, отметил для себя очень странное поведение членов комиссии. Они все, как один, играли в «молчанку». Ни одного вопроса, ни единого комментария. Просто стояли и ждали, когда нарком закончит изучение документов.
Вот, например, сейчас он был свидетелем поразительной сцены. Гинзбург закончил знакомство с таблицей и протянул её представителю наркомата тяжёлой промышленности. Тот молча ознакомился с ней, его лицо оставалось совершенно непроницаемым, и изрёк в пространство:
— Необходимо скопировать в пяти экземплярах.
«Одна Гинзбургу, вторая наркомату тяжёлой промышленности, третья НКВД, четвёртая в ЦК, — начал считать Чуянов. — А зачем пятая? У нас в обкоме экземпляр таблицы есть, да и у парторга ЦК тоже. А он наверняка уже переслал её в Москву. Собственно, как и особисты. Вон Воронин со своими полковниками, сама невозмутимость».
Но задавать вопрос, зачем нужно такое количество копий, он, конечно же, не стал. В таких делах лучше не проявлять излишнего любопытства. Каждый экземпляр пойдёт туда, куда нужно, и будет изучен теми, кому положено.
Гинзбург резко встал из-за стола и обратился тоже в пространство:
— Пойдёмте смотреть на первый эшелон отремонтированных танков.
Нарком явно хотел промолчать, но не удержался и добавил:
— Первые опытные ремонты в середине апреля были забракованы военными приёмщиками. Качество работ не соответствовало требованиям. А сейчас к отправке на фронт готов первый эшелон, который позволит восстановить боеспособность целой танковой бригады. Это серьёзный прогресс за столь короткий срок.
Он обвёл взглядом присутствующих и спросил:
— Военные где?
Обратился Гинзбург к парторгу ЦК, Андрею Ивановичу Ковалёву, который, как и все присутствующие, молча наблюдал за работой Семёна Захаровича.
К началу инспекции завода Андреев и Хабаров вместе с другими членами комиссии подъехали на завод и молча стояли в сторонке, наблюдая за происходящим. Хабаров опирался на изящную трость, подаренную ему на авиазаводе в Горьком.
Гинзбург быстро прошёл к готовому к отправке эшелону отремонтированных танков. Танки стояли на платформах ровными рядами, их свежевыкрашенные корпуса отблёскивали на солнце. Нарком прошёлся вдоль состава, всматриваясь в каждую машину, проверяя качество сварочных швов, состояние гусениц, башенных механизмов. Он пересчитал танки и вслух сообщил результат:
— Как и написано в отчёте, ровно тридцать. Где начальник военной приёмки наркомата обороны? — с раздражением спросил Гинзбург, оглядываясь по сторонам и не увидев никого из военных.
Подошедшего и стоявшего сзади майора-танкиста он просто не заметил. Тот сделал шаг вперёд и чётко отрапортовал:
— Здравия желаю, товарищ народный комиссар! Начальник военной приёмки наркомата обороны СССР майор Стеклов.
— Здравствуйте, майор, — Гинзбург повернулся и протянул руку для рукопожатия, внимательно оглядывая офицера. — Все танки вами приняты?
— Так точно, все проверены и осмотрены в соответствии с инструкцией о приёмке танков на ремонтных предприятиях, — майор-танкист отвечал спокойно, без какого-либо подобострастия.
На груди у него сверкал знак «Гвардия», ордена «Красной звезды» и Отечественной войны второй степени, и две нашивки за ранения. Это был фронтовик, прошедший огонь и воду, и сейчас он смотрел на наркома спокойным, уверенным взглядом человека, повидавшего многое.
— Качество ремонта соответствует требованиям? — продолжил Гинзбург.
— Полностью соответствует, товарищ нарком. Заводчане хорошо поработали. Машины пройдут проверку боем.
— В чьё распоряжение уйдут танки? — спросил Гинзбург, снова оглядывая эшелон.
  
— Начальника бронетанковых и механизированных войск Воронежского фронта, товарищ нарком.
— Кто начальник эшелона? — Гинзбург поискал глазами ещё какого-нибудь офицера-танкиста.
— Я буду сопровождать эшелон в качестве начальника, — майор Стеклов улыбнулся. — Срок моей командировки в тыл заканчивается. Сегодня до 24.00 сдам дела новому начальнику военной приёмки, и в два ноль-ноль отправка на фронт. Если всё удачно сложится, то дней через десять опять приму батальон.