Парторг 4 (СИ)

Его голос звучал буднично, словно речь шла о самой обычной служебной поездке, а не о возвращении в пекло войны.
— Вы давно воюете? — спросил нарком, с уважением посмотрев на ордена и нашивки за ранения.
— С лета сорок второго, товарищ нарком, — ответил танкист, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то далёкое, тяжёлое. — Под Воронежем начинал, потом Сталинград. Здесь, кстати, и второе ранение получил, в ноябре, во время наступления.
  
— И каков средний срок жизни танка во время интенсивных боёв? — спросил Гинзбург, и его голос слегка дрогнул.
Танкист вскинул взор на эшелон, который он через несколько часов повезёт на фронт, а потом, возможно, и на одном из этих танков скоро пойдёт в бой. Он помолчал, подбирая слова, потом ответил честно:
— Больше двух недель у меня не было, товарищ нарком. Оставались, конечно, отдельные везучие машины или те, что ремонтники быстро в строй возвращали. Их мы передавали кому-нибудь из вновь прибывших экипажей, а сами, кто уцелел, ехали или шли за новыми. Или за отремонтированными, как вот эти, — он кивнул на платформы с танками.
— Две недели, — повторил Гинзбург, и это прозвучало как приговор. — И сколько раз вы лично вот так в тылу новые танки принимали?
— Восемь раз, товарищ нарком, не считая тех случаев, когда после ранения сразу возвращался к своим, — майор говорил просто, без драматизма, просто констатируя факты. — Первый экипаж почти весь полёг под Воронежем. Второй под Калачом. Потом были другие ребята. Кто-то выжил, кого-то земля уже приняла.
Гинзбург молчал, не зная, что ответить. Ему не раз и не два уже приходилось общаться с фронтовыми командирами, но он никак не мог привыкнуть к тому, что кто-то из них через несколько дней, а то и часов, может погибнуть в бою. Эти люди смотрели смерти в лицо каждый день и продолжали делать своё дело. Спокойно, без надрыва, без громких слов.
— Спасибо, товарищ майор, — наконец произнёс Гинзбург и снова протянул танкисту руку.
Он всегда не знал, как в подобных случаях заканчивать разговор, и просто повторил:
— Спасибо вам за службу. И… возвращайтесь.
— Спасибо, товарищ нарком, — ответил танкист и поднёс руку к козырьку фуражки. — Разрешите идти?
Гинзбург молча кивнул и стоял, смотря вслед танкисту, отходившему от него вдоль готового к отправке эшелона. Майор Стеклов шёл, слегка прихрамывая, видимо, давало о себе знать одно из ранений. Когда танкист дошёл до паровоза и стал о чём-то говорить с машинистом, показывая рукой на состав и что-то объясняя, Гинзбург повернулся к своей «свите» и поискал взглядом парторга ЦК.
Андрея Ивановича Ковалёва он знал раньше по совместной работе при строительстве завода в Челябинске в январе сорок второго года. Тогда они вместе решали проблемы эвакуированного оборудования, размещения рабочих, запуска производства в нечеловеческих условиях уральской зимы.
Андрей Иванович тут же подошёл к наркому, который сразу же спросил, переходя к главному:
— Объясни, Андрей Иванович, за счёт каких резервов удалось добиться такого результата? Это будет первый вопрос и, возможно, единственный, какой мне задаст товарищ Вознесенский. И мне нужен чёткий, конкретный ответ.
Ковалёв на секунду задумался, выстраивая в голове логичную последовательность факторов, приведших к успеху.
— Восстановлением жилого фонда Сталинграда руководит инструктор горкома партии товарищ Хабаров, Георгий Васильевич, — Ковалёв кивком головы показал на молодого старшего лейтенанта с Золотой Звездой Героя на груди, стоявшего в сторонке вместе с двумя сопровождающими: старшим лейтенантом, который всем своим видом демонстрировал немедленную готовность к действиям, и совсем молодым, наверняка ещё безусым юношей.
Старший лейтенант опирался на изящную трость. Гинзбург сразу же вспомнил, что у Хабарова нет правой ступни, и ходит он на протезе собственной конструкции, который сконструировал во время нахождения в горьковском госпитале в конце зимы и начале весны этого года. История Хабарова была ему известна, молодой офицер, потерявший ногу в боях за Сталинград, не сломался, а нашёл способ продолжать служить Родине.
— Хабаров прибыл в Сталинград в конце марта сорок третьего года и сразу же предложил сосредоточить все строительные силы и средства в одних руках, в городском строительном тресте, — начал объяснять Ковалёв. — Его поддержал второй секретарь горкома товарищ Андреев. Предложение было простым, но эффективным: прекратить распыление ресурсов.
— То есть централизация управления, а также сил и средств? — уточнил Гинзбург.
— Именно так, товарищ нарком. В конечном итоге абсолютно все жилые объекты, а также школы, детские сады, больницы, частный сектор, восстанавливает городской строительный трест. Все сталинградские заводы передали им всех своих рабочих-строителей и имеющимися силами начали заниматься только промышленным восстановлением. Разделение функций оказалось крайне эффективным.
— А кадровый вопрос как решался? — продолжал интересоваться Гинзбург.
— Часть заводских строителей, которая осталась на заводах, были перепрофилированы в заводские кадры, — продолжал Ковалёв. — Весь спецконтингент и прибывающие добровольцы из других регионов также проходили через строительный трест. Почти все прибывшие, имеющие необходимые нашим заводам специальности, направлялись к нам. Было организовано ускоренное обучение по ряду рабочих профессий, и с помощью военных оборудованы полевые палаточные лагеря. В итоге на заводах, и у нас в частности, произошло значительное увеличение рабочих кадров, а стройтрест за счёт концентрации сил и средств начал восстановление заводских посёлков, уже проведены большие восстановительные работы в Кировском районе и начато восстановление частного сектора.
Слушая доклад парторга ЦК, нарком Гинзбург подумал, что ничего выдающегося в Сталинграде сделано не было. Просто человек оказался на своём месте и сумел правильно всё организовать, чтобы получить максимальный результат. Именно этого очень часто нашим людям и не хватало. В первую очередь не гениальные прозрения чудес организации, а простой здравый смысл, умение не распыляться, разумная инициатива руководства и исполнителей.
— Думаю, что не только это было составляющими достигнутых успехов, — предположил нарком, когда Ковалёв сделал паузу.
— Конечно нет, товарищ нарком, — согласился Ковалёв. — Кроме этого, с подачи товарища Хабарова, на всех трёх заводах начали местное производство кирпича, цемента по старому русскому рецепту инженера 19 века Егора Челиева и использовать вместо цементных растворов старинный рецепт известкового раствора. За счёт этого начали обходиться без дефицитного цемента при восстановлении одноэтажных зданий и частных домов. Экономия получилась колоссальная.
— Хорошо, — кивнул Гинзбург.
Всё, что рассказывал ему Ковалёв, он уже знал, вернее, читал в обобщающей записке, подготовленной ему сотрудниками Вознесенского. Ему интересно было, как происходящее оценивается здесь, изнутри. Всё-таки одно дело ежесуточные доклады обкома и горкома, а совсем другое дело восприятие ситуации непосредственно на местах.
Гинзбург, как и Чуянов, знал молчаливого полковника, приехавшего вместе с комиссаром Ворониным, и был в курсе истории снятия командующего фронтом по докладной его шефа, нынешнего генерала Селивановского. Тогда, кстати, именно взгляд с места, непосредственно с фронта, помог исправить допущенную кадровую ошибку. Иногда люди в Москве, глядя на цифры отчётов, не видели реальной картины, а на передовой видели всё без прикрас.
  
— А как вы оцениваете этот созданный Хабаровым на «Красном Октябре» ремонтно-восстановительный завод? — спросил Гинзбург, переходя к следующему вопросу.
— Положительно, товарищ нарком, — не раздумывая, ответил Ковалёв. — Их технологические наработки и отобранные запчасти, в частности инструмент, всевозможная оснастка, подшипники, являются сейчас большим подспорьем для нас. Они по сути создали промежуточное звено, которое позволяет экономить время и ресурсы.