АдвокатЪ 3 (СИ)

— Ну, батенька, сравнили, — хмыкнул Лебедев. — Я врач, а не сыскной агент. У меня, знаете ли, задача помочь, а не дознаваться.
— И все-таки? — прищурился я. — Умоляю, опишите ваши действия. Предположим, пришел мужик с пристани.
— Извольте, — Лебедев вздохнул и продолжил уже с профессиональной обстоятельностью, но все в той же своей монотонной манере. — Первым делом — анамнез, как мы говорим. Я его усажу и спрошу: «Где ты, голубчик, так руку-то располосовал?» Ежели он начнет плести, что укусила лягушка или домовой соломинкой ткнул, — я уж насторожусь. Потому как если он, скажем, лошадь скребницей чистил или с возней на бойне дело имел, — это одно. Это, не дай бог, сап или сибирская язва. А если это просто царапина от гвоздя на барже — другое, тут столбняк надобно из головы не упускать.
  
— То есть вы не просто на ранку смотрите? — уточнил я. — Вы всю его жизнь вокруг этой ранки выспрашиваете?
— А как же иначе? — пожал плечами Лебедев. — Я ж вам говорю — анамнез. Потом я начну эту ранку щупать. Я подниму ему рукав до локтя, а то и до плеча. Я должен понять, нет ли красных шнуров к лимфатическим узлам? Не пошла ли рожа? Если эти воспаленные тяжи пошли вверх — пиши пропало, будем резать и чистить, оставляя открытую рану, а не мазью залеплять.
Лебедев даже остановился, чтобы продолжить свой рассказ.
— Вот недавно тоже был случай, — в его монотонной речи даже нотки возмущения прорезались. — Приходит такой, а у него на руке — язвочка, маленькая, безболезненная. Он ее и за ранку не считает. А я вижу — это твердый шанкр, сифилис. И мазать его болтушкой — преступление. Его лечить надобно препаратами ртути, иначе он пойдет внутрь, сожрет нос и небо, и умрет он в горячке.
— Вот видите, Николай Степанович, — покачал головой я. — Вы должны заглянуть. Вы не можете просто так отпустить больного, даже если он упирается и говорит: «Барин, некогда мне, у меня барка не гружена».
— К чему вы ведете, Аркадий Ильич? — нахмурился Лебедев. — У меня не ранка. У меня должностное преступление и соучастие в мошенничестве…
— Именно! Ваша история сейчас — это та самая язвочка, — ответил я, глядя доктору прямо в лицо. — Вам страшно ее тревожить? Боитесь, что станет больнее? Но если мы сейчас просто смажем её «мазью» — отступными, протекцией губернатора или слезной жалобой, — гниение пойдет внутрь. Мы должны взять хороший свет и проследить все связи. Кто опознал тело? Почему выплаты получают Мазурин и Никифорова? Где остальные родственники этого Карманова? Это нити к лимфатическим узлам, если хотите. Если мы не найдем их, господин доктор, то эта криминальная… как вы сказали? Рожа? Так вот, она сожрет не только вас.
— Вы… вы, Аркадий Ильич, анатомируете мою душу сейчас без наркоза, — негромко кашлянув, произнес доктор.
— Это не душа, Николай Степанович, — серьезно ответил я. — Это просто диагноз. Душа у вас есть, и честь есть. А диагноз… давайте поставим его вместе и назначим верный курс лечения. Расскажите мне всё с самого начала. Без утайки.
С минуту Лебедев молчал, глядя на закатное солнце. Потом заговорил. Тихо, глухо и без выражения.
— Пятнадцатого марта Сычев явился ко мне уже после заката, — рассказывал он. — «Батенька, сказал он, выручайте, на вас вся надежа!» Дельце, мол, простое, выловили в полынье тело, черкните заключение по-быстрому, а то земского доктора мы до покоса ждать будем'. И конвертик мне в карман сунул. Я согласился. Не из-за конверта этого, а просто день был непростой… Неважно. Вы просили без утайки, значит так и буду продолжать…
— Нет, Николай Степанович. Как раз это важно, — сказал я. — Что было в конверте и почему вы согласились?
— Двадцать пять рублей. Причину я пока предпочел бы оставить при себе.
Лебедев говорил, подробно описав холодный дощатый сарай при речной полицейской будке. Единственный фонарь — «летучую мышь», на широкой скамье — накрытое рогожкой тело. Двое понятых, первые попавшиеся трезвые обыватели. Городовой, письмоводитель с чернильницей и бумагами…
— Всем распоряжался становой пристав Порфирий Саввич Мятлев, — продолжал Лебедев. — Пожилой такой, грузный, с сиплым голосом, в шинели с поднятым воротником. Кивнул городовому, веди, мол. И в сарай зашел этот Карманов. Вертлявый такой, прическа напомаженная, а нос от холода красный. Тоже Карманов. Жюль, если мне память не изменяет. Пристав потребовал паспорт, вертлявый подал вид на жительство с пропиской. Пристав сличил приметы, велел письмоводителю занести все в протокол. Затем говорит: «Господин Карманов, подойдите ближе и смотрите внимательно. Извольте объявить, кто сей человек и откуда вам известен. А тот отчеканил, как по писанному. Викентий, мол, Силыч Карманов, шрам над правой бровью — это он в прошлом годе из Клуба приказчиков выходил да на крыльце поскользнулся. И перстень… вон, на левой руке, серебряный с чернью, 'Спаси и сохрани» — его обручальный.
Протокол. Дежурные вопросы, понятые. Дальше — очередь доктора. На этом моменте Лебедев запахнул пальто, и голос его зазвучал еще глуше.
— Я сказал: «Повреждений насильственных на теле не обнаружено. В лёгких вода и речной песок. Смерть последовала от утопления, предположительно в ночь на шестое марта, в состоянии алкогольного опьянения либо по неосторожности». Вскрытия я не делал, для страховой достаточно моей подписи и печати. Дальше пристав подписал протокол, объявил, что тело перевезут в покойницкую при земской больнице.
— И что произошло с телом дальше? — спросил я.
— Известно что, — пожал плечами Лебедев. — Ежели родственники за ним не явились, то через день, то есть, семнадцатого, его похоронили.
— То есть, точно вы не знаете? — уточнил я.
— Не знаю, — покачал головой Лебедев.
— А что насчет этого Жюля Карманова? — спросил я. — Вы с ним не встречались больше? Где его можно найти, чтобы расспросить?
— Не встречался, — снова покачал головой доктор, но потом посмотрел на меня. — Хотя, пожалуй, я знаю, где его можно отыскать. У него, знаете ли, на галстуке была заколка в виде театральной маски. И на лацкане роскошный бант с золотой искрой.
Он замолчал, словно этих признаков мне должно быть достаточно, чтобы что-то понять про этого Жюля.
— И что это должно значить? — приподнял бровь я.
— Ах да, вы, должно быть, еще слишком молоды, чтобы знать о подобных… гм… обществах, — сухо усмехнулся доктор. — Атрибуты Мельпомены выставляют напоказ только… гм… непризнанные гении из общества «Волжский Парадиз».
— Так он актер? — уточнил я.
— Я бы не хотел злословить, Аркадий Ильич, — отозвался Лебедев. — Поищите его в «Волжском Парадизе». Он среднего роста, худощав, на вид ему лет двадцать пять, и у него имеется особая примета — не хватает мизинца на левой руке.
— Договорились, поищу его в этом «Волжском парадизе», — кивнул я. — Может вы знаете еще и где он квартирует?
— Известно где, — с оттенком пренебрежения хмыкнул Лебедев. — В доме купца Сапожникова, что на Верхне-Набережной, аккурат над его же рыбным садком и колониальным магазином.
К этому моменту мы уже практически добрались до центра города. На своротке на Солянку Лебедев остановился.
— Аркадий Ильич, у меня есть… в каком-то смысле процедурный вопрос, — проговорил Лебедев. — Мне бы хотелось уточнить, каков статус нашего с вами дела? По младости вы не можете быть моим поверенным, однако я не могу не понимать, что вы собираетесь действовать в моих интересах…
Доктор замолчал, как будто пытаясь подобрать слова.
— Я вас понял, Николай Степанович, — ответил я. — Я собираюсь оказать вам услугу, а вас, разумеется, не может не волновать вопрос о стоимости.
  
— Вы очень проницательный молодой человек, — проговорил доктор.
— У меня есть предложение, — сказал я. — Вы не можете нанять меня как своего поверенного, но можете нанять меня как частного сыщика. В этом случае закон, конечно, не защищает вашу тайну, но я могу дать вам слово дворянина, что…
— Сыщика? — перебил меня доктор. — Как мсье Лекок?