АдвокатЪ 3 (СИ)

— Я могу его навестить? — спросил я с некоторым волнением.
— Не тушуйтесь, — Аристарх Львович поднялся. — Можете его проведать, но на пять минут и не утомляйте разговорами. Только помните: больной он крепкий, порода жилистая. Месяца через полтора будет снова чернила точить да бумаги ваши судейские тасовать. Голова теперь у него, правда, с заплаткой, но ум, смею вас заверить, останется таким же острым. Пойдемте, я велю вас проводить. И да, скажите своему опекуну — в письме он просил особого надзора, но у нас и без просьб все на совесть делается. Мы не полицейский участок, тут всякая жизнь дорога, без различия чинов и званий.
  
Я шел по гулкому коридору вслед за сгорбленной нянечкой. У двери в палату я на секунду замешкался и перевел дух. От воспоминаний о ночи, проведенной у постели своего напарника, по спине пробежал холодок. «Пусть он выздоровеет», — подумал я и толкнул дверь.
Эта палата была просторнее, к запаху карболки и хлорной извести примешивался аромат куриного бульона и чего-то фруктового. А у постели Александра Сергеевича сидел на табурете доктор Лебедев. Он обернулся, когда скрипнула дверь.
— Входите, Аркадий Ильич, — сказал он. — Я как раз собирался сегодня-завтра вас отыскать, а тут, видите, оказия как удачно сложилась…
От автора: 
Речные волки Древней Руси. Жизнь стоит грош, а прав тот, у кого топор. Но опытный капитан-попаданец быстро докажет местным дикарям, кто на реке настоящий хозяин!  https://author.today/reader/551371
  
Глава 3
 
— Да, отличная оказия, — входя, подтвердил я. — Но прежде… Александр Сергеевич? Вы меня узнаете?
На самом деле, вид у Александра Сергеевича был неважнецкий. Голова его забинтована так, что белые бинты спускаются до бровей. Лицо бледное, даже сероватое, с темными кругами у глаз. Губы пересохшие, потрескавшиеся, но не лихорадочные. Увидев меня, он попытался улыбнуться, но улыбка вышла слабой, чуть кривоватой, но искренней. Голос у него тихий, будто с трещиной.
— Рад тебя видеть, Аркадий… — сказал он, растягивая слова и слегка шепелявя от сухости во рту. — А я-то, признаться, думал, уж не в департаменте ли небесном меня ревизовать будут. Ан нет, выходит, наши земные конторы еще поскрипят.
Он протянул для пожатия руку, которая оказалась неожиданно горячей и вялой. Говорить ему было тяжело, он делал паузы через каждые две-три фразы, чтобы передохнуть и прикрыть глаза. Но сам факт, что он шутит, конечно, радовал. Шутит, значит выздоравливает.
— Как вы себя чувствуете? — спросил я, осторожно, чтобы не создавать шума, придвинув табурет ближе.
— Голова, Аркашенька… — он осторожно дотрагивается до бинтов кончиками пальцев. — Такое чувство, что меня посадили в чугунный котел, да и варят потихоньку. И звон. В левом ухе — будто колокольный звон, только глухой и монотонный. Днем еще терпимо, а к ночи — спасу нет. Лежу, бывает, и кажется, что вся Волга сейчас мне в ухо и выльется. Николай Степанович говорит: «Сосуды постукивают, привыкайте». А как привыкнуть, позвольте спросить? Лекарства дают, уколы какие-то, но туман в голове… Туман.
— Что последнее вы помните? — осторожно спросил я.
Взгляд Александра Сергеевича затуманился, потом он сморщился, словно от накатившей боли.
— Что с судом? — спросил он меня в ответ. — Николай Степанович сказал, что сегодня первое апреля, стало быть, вчера…
— Мы выиграли, Александр Сергеевич, — коротко ответил я. Утомлять подробностями Александра Сергеевича сейчас не стал.
— Выиграли, значит… — пересохшие губы снова растянулись в подобии улыбки. — Значит, я договорился-таки с Кузнецовым…
— Вы помните, как к нему ходили? — быстро спросил я.
— Помню, что собирался… — он качнул головой и снова сморщился от боли. — Не помню. Хоть убейте, ничего не помню. Помню, как из конторы вышел, считал еще, что извозчика брать не стоит, пешком дойду. Потом — словно ножом отрезало. Темнота. И уже здесь, в палате, очнулся. Бородатый фельдшер надо мной стоял и говорил: «Зрачок реагирует!» А что между этим — пустота.
Он замолк. В его голосе звучал почти мистический ужас человека, впервые столкнувшегося с беспамятством, а не просто сном.
— Обидно, знаете ли, — продолжил он, пытаясь усмехнуться, но вышла гримаса. — Словно кто-то взял и вырвал страницу из книги твоей жизни. Я так цепляюсь за эту черноту мысленно — и ничего. Какие-то обрывки, будто во сне падаешь, и шум… или крик? Может, это птица кричала? Или я сам… Николай Степаныч говорит, что это ретроградная… как его… амнезия. Обычное, дескать, дело при сотрясении мозга. Восстановится со временем. Но мне, право, страшно: я ведь там, может быть, лицо злодея видел? Смотрел ему в глаза за секунду до удара? А теперь — тьма. Вдруг это никогда не вернется?
Он сжал край одеяла. Затем, поняв, что разволновался и побледнел еще больше, он откинулся на подушки и закрыл глаза.
— Прости, Аркаша… Я, кажется, утомился, — чуть задыхаясь, проговорил он. — Ты заходи еще, сделай милость. С тобой я хоть на полчаса чувствую себя прежним, а не разбитым параличом экспонатом.
— Обязательно зайду, Александр Сергеич, — пообещал я, пожимая ему руку. — Отдыхайте. Пойдемте, Николай Степанович…
— Постой, — вдруг снова открыл глаза Александр Сергеич. — Цветы ведь… Цветы ведь у меня надо полить. Ты уж, пожалуйста, зайди ко мне. Ключ… Ключ-то в портфеле был, но запасной есть у Глафиры Никитичны, домовладелице. Обскажи ей, все как есть, она женщина сердобольная, впустит. А то ведь я тут долго еще буду, зачахнут ведь.
— Обещаю, Александр Сергеевич, — сказал я. — Позабочусь о ваших цветочках.
Он снова слабо улыбнулся, прикрыл глаза и провалился в сон.
— Идемте, Аркадий Ильич, — тихо сказал Николай Степанович. — Сон для него сейчас целителен даже больше, чем все уколы и пилюли.
Мы тихо вышли из палаты и направились к выходу. Пока мы спускались по ступеням и пересекали холл, Лебедев молчал, не глядя на меня.
Я не торопился затевать разговор, потому что дело все же деликатное, а стены, знаете ли, имеют уши. Но как только за нами закрылась дверь, я заговорил первым.
— Николай Степанович, давайте я сейчас быстро обскажу все, как есть, — сказал я. — А также какой у нас с вами есть простой путь и сложный путь.
Я вкратце изложил ему самое главное. Что местное отделение страхового общества было закрыто, и до восьмого апреля там никого не появится. И что самый простой для Николая Степановича сейчас путь — это написать явку с повинной, признав документ о своей экспертизе недействительным.
Лебедев поморщился и засунул руки еще глубже в карманы. Ход этот явно ему не нравился. Причина была понятна. Единожды он уже на суде подобным образом поступил. Но единичный случай — это вроде как ерунда. Если повторить ход, то явление станет системным. И репутации доктора будет нанесен непоправимый урон.
— Если это простой путь, то какой тогда сложный? — с печальной иронией в голосе проговорил он, не глядя на меня.
— Расследовать это дело, — ответил я. — Выяснить все обстоятельства. Найти этого родственника, который на опознании был. Выяснить подробности о семье утопшего. Понять, почему получателем выплаты стал этот Мазурин. Раскрыть аферу целиком, а не только ту часть, в которой вас принудили поучаствовать.
— Сегодня первое число апреля, — проговорил доктор, щурясь на закатное солнце. — Раз вы говорите, что страховщики вернутся восьмого, значит на это расследование у нас всего неделя.
  
— Именно так, — кивнул я. — Дороги весной — штука непредсказуемая, так что может и больше, но я бы рассчитывал на неделю.
— Но для чего нам это расследование? — губы доктора сложились в горькую усмешку. — Разве от того, что вы узнаете всю подноготную этого дела, мое участие уменьшится?
— Николай Степанович, давайте я вам на примере объясню, — сказал я. — Вот пришел к вам больной и показывает ранку на руке. Мол, болит, щиплет, сделайте что-нибудь. Вы ему эту ранку просто мазью намажете и отправите восвояси?