АдвокатЪ 3 (СИ)

В столовой уже был накрыт стол. Посередине возвышался пузатый самовар, начищенный до солнечного блеска. Рядом — блюдо с горкой румяных блинов, от которых поднимался пар, плошки со сметаной, вареньем, топленым маслом, тарелка с малосольной волжской стерлядкой, графинчик с клюквенным морсом и, в нарушение всех постных уставов, небольшой штоф с домашней вишневой наливкой. Она усадила меня во главе стола, сама села напротив и принялась хлопотать: подкладывать блины, подливать морс, пододвигать угощение.
  
— Прасковья Андреевна, — заговорил я, управившись с первыми несколькими блинами. — вы, право, слишком добры. Я всего лишь исполнил свой долг. Но как вы себя чувствуете после вчерашнего? Я, признаться, до сих пор под впечатлением.
Вдова отложила салфетку и, помолчав, ответила с той спокойной откровенностью, на какую способны люди, пережившие большое потрясение и уже перешагнувшие через него:
— Чувствую я себя так, Аркадий Ильич, словно камень с души свалился. Но вместе с тем и понимаю: самое трудное только начинается. Иван Трофимович, царствие небесное, оставил мне не только наследство, но и целое дело. Пароходы, хлебная ссыпка, лесные склады… Это ведь не просто имущество — это живые люди, приказчики, капитаны, лоцманы.
Она взяла паузу, отпила из чашки и продолжала уже деловито, с той практической сметкой и деловым азартом, которые я уже видел в тот раз, когда застал ее над купеческими книгами и документами.
— Теперь, когда суд подтвердил мои права, я первым делом найму толкового управляющего — честного, из местных, чтобы я могла за ним приглядывать, — продолжила она. — Но главные решения оставлю за собой. Второе: пароход «Волгарь» требует срочного ремонта, я уже списалась с заводом в Сормове, чтобы до открытия навигации его починили. Третье: хочу открыть ещё одну ссыпку в Самаре, там хлеб дешевле, а перевозка водой до Рыбинска окупается вдвойне. Планов, Аркадий Ильич, столько, что ночами не спится. Но это хорошо. Это лучше, чем плакать в подушку. Иван Трофимович бы меня не осудил. Он сам всегда говорил: «Дело — лучшая панихида по купцу».
— Я очень рад это слышать, — сказал я, глядя на то, как вдова подкладывает мне на тарелку еще несколько блинов. — Но я хотел поговорить вот о чем. Помните сделку, которую заключил Кузнецов? Когда на вашей лавке взялись менять вывеску?
— Ах да, об этом… — вдова вдруг поднялась, подошла к дубовому бюро, м выдвинула ящичек. В руках у неё оказался плотный конверт из синеватой бумаги, без надписей, но заметно тяжёлый. — Вот. Мы с вами ни о чём не договаривались, да и не могла я договариваться, пока суд да дело. Но я своих долгов не забываю. Александр Сергеевич, дай Бог ему скорейшего выздоровления, получит свой гонорар особо. А это — вам. За труды, за мужество, за то, что вчера грудью заслонили. И за то, что не позволили опустить руки и сдаться. Вы, можно сказать, спасли меня. И расплатиться с вами я хочу по-купечески.
Я развернул конверт и заглянул внутрь. Там лежали ассигнации — новенькие, хрустящие, в сумме пятьдесят рублей. Согласно принятым расчетам, гонорар конторы за это дело составил бы максимум сто рублей. В губернском Симбирске или в столичном Петербурге было бы больше, там за громкие процессы именитые присяжные поверенные и в тысячах брали, но здесь в Заволжске гонорары конторы редко превышали сотню, если судить по архивным делам, которые мне попадались.
— Прасковья Андреевна, помилуйте… — покачал головой я. — Это слишком несоразмерно.
— Отчего же несоразмерно? — вдова улыбнулась и мягким, но непреклонным движением придвинула конверт обратно к тарелке. — Разве честь, которую вы проявили, измеряется жалованьем? Разве моя благодарность имеет цену? И если я, купеческая вдова, не умею быть благодарной, то грош мне цена в базарный день. Берите, не спорьте. Не то обидите.
Я заглянул в глаза Прасковье Андреевне и увидел в них такую искренность и твердость, что понял, что отказ и вправду будет обиден.
— Благодарю и принимаю, — сказал я. — И не как плату, а как знак вашего расположения, которым буду дорожить больше всяких денег. Но вы не ответили на мой вопрос.
— В некотором смысле это и был ответ, Аркадий Ильич, — сказала вдова. — Вчера вечером мне доставили послание от Всеволода Саввича Морозова. Который в изящных выражениях приносил свои извинения, что принял сделку этого жулика Кузнецова за чистую монету. Он заверил меня, что никаких претензий не имеет, чтобы я не держала зла, потому как он в этой афере участвовал только лишь по незнанию.
— Не захотел Морозов судиться, стало быть, — усмехнулся я.
— Не захотел, — покачала головой вдова. — И ведь, представляете, Аркадий Ильич, этот прохвост Кузнецов ведь ему не свою половину продал, а всю лавку! Размахивал дарственной, уверял, что дело вернейшее… Даже не знаю, как мне теперь быть. Кузнецов-то в тюрьме сейчас, а по этой лавке мы, получается, компаньоны все еще. Впрочем, ладно, это сейчас не ваша забота. Может, предложу ему выкупить его долю, и вся недолга.
— Вы собираетесь его навестить? — спросил я.
— Конечно, собираюсь, чего тянуть? — пожала плечами вдова. — Там и предложу. Ему сейчас деньги понадобятся, так что торговаться не будет…
В ее голосе и взгляде сверкнула сталь. Она явно не простила Кузнецова. И была полна решимости вернуть ему должок в полной мере, не удовлетворившись выигранным судом. И осуждать ее за это я не собирался — в конце концов, Кузнецов сам сделал свой выбор.
— Должоооок! — проскрипел из гостиной знакомый голос Проки. — Должооооок!
— Кстати, как поживает птица? — спросил я. — Не мешает вам?
— Ох, горластый он, конечно, — покачала головой вдова и засмеялась, снова возвращаясь из своей ипостаси уверенного дельца в заботливую хозяйку. — Но это ничего, с его появлением в доме как будто веселее стало. И детишки его обожают. Балуют, кормят, играют с ним. Неужели хотите забрать?
Лицо вдовы стало на миг испуганным.
— Нет-нет, — поспешил успокоить я. — Если не мешает, то пусть живет у вас.
«Его время еще придет», — подумал я.
Дорога к земской больнице в этот раз даже была кстати. После радушного купеческого гостеприимства продолжительная прогулка на свежем воздухе была очень даже кстати.
Кабинет заведующего оказался на первом этаже, но в противоположной стороне от приемного покоя. Я приоткрыл массивную дубовую дверь и заглянул в кабинет.
— Аристарх Львович? К вам можно? — спросил я.
За массивным письменным столом под зеленым сукном, заваленным бумагами, сидел сухощавый чуть сутулый человек лет пятидесяти. Усталые, но проницательные глаза, глубокие морщины на лбу и бородка клинышком. Подняв голову, он машинально погладил бородку и посмотрел на меня.
— А, это вы, Аркадий! — сказал он с таким видом, словно знал меня с самого рождения. Возможно, это так и было. — Проходите, голубчик. Прошу садиться, — указал он на стул, жестом смахивая с него воображаемую пыль. — С чем пожаловали? Как здоровье Сергея Аполлоновича?
— Сергей Аполлонович просили передать, — сказал я, положив перед ним конверт.
Заведующий взял письмо аккуратно, чуть наклонив голову вбок, чтобы свет из окна падал на бумагу. Распечатывал конверт длинным ногтем мизинца. Читал медленно, иногда беззвучно шевеля губами, изредка одобрительно кивая.
Увидев вложенное пожертвование, не выказал бурной радости. Поджал губы и сухо кивнул.
— М-да… Тронут, — коротко сказал он, откладывая купюру под мраморное пресс-папье. — Передайте Сергею Аполлоновичу мою искреннейшую благодарность. Средства сии пойдут на приобретение новых термометров и, возможно, перевязочного материала, который вечно в недостатке.
  
— Обязательно передам, — кивнул я. — Но также хотел спросить… как здоровье Александра Сергеевича?
Взгляд доктора неожиданно потеплел и тон сменился на гораздо более человечный.
— Сейчас состояние стабильно, — сказал он. — Жар спадает, сознание ясное, хотя слабость страшная. Мы его держим в отдельной палате, лучшей, какая есть, — бывшей ординаторской. Сестра там днюет и ночует. Питание усиленное: бульон куриный, яйца всмятку, кисель. Покой ему нужен абсолютный.