Троесолнца

Я снова кинулся на крыльцо. Закрыл руками лицо, и тут непроизвольно из меня стали выходить какие-то стоны и рыдания. Меня всего выворачивало от желания зарыдать и зарычать! Но как будто, позволив себе это, я бы совсем потерял силу и больше не собрался. И, кажется, найдя последнюю каплю сил и надежды, я постарался прекратить эти непроизвольные стоны, помыл лицо грязной хлещущей из водосточной трубы водой (до чего космогонической дрянью оказался тот пахнущий всеми грязями водопоток) и снова стал себя успокаивать, хотя отчаянье всего меня заливало, как дождь обесточенные районы. А ужас вселенский не давал ни понимать, ни видеть. Потом мне стало казаться, что и Петербург, и коллапс — всё это я выдумал, всё игра моего разума, а я очнусь где-нибудь среди баклажанов у бабушки Алёши и пойму, что сам наркоман.
  
— Карповка, вот она течёт. Значит, я еще не сошёл, — всё менее внятно говорил я, — а там эта игра разума… это просто какой-то блик… люблю навоображать… да всё отлично…
Но всё как будто плыло в стороны, и даже Карповка, даже речушка становилась хищной и какой-то жутко не такой…
— Ну нет! — топнул я, поймав в этом ужасе проплывшую, по счастливой случайности, около моей буйной головы молекулу рассудка. — Там нет этого! Это оптический обман!
Собрав волю в кулак, я вошёл. Навёл фонарь. И на мгновение, два, три, пятьсот, восемь тысяч, три целых, один, четыре, один, пять, лишился рассудка… Да, на диване лежала Василиса с полуоткрытыми пластмассовыми глазами, а над ней висела картина, которую я мечтал нарисовать и название которой «Троесолнца»… «Троесолнца» находились над ней!!!
Потом ко мне пришёл смех. Мне хотелось бить себя по ляжкам, и я бил себя по ляжкам, а потом, разойдясь не на шутку, уже со всей дури мочил по бёдрам кулаками, радуясь боли, выбежал на улицу и там дубасил ногой стену, стервенея от капавшей на меня потоками воды… От дождя, который шумел, как изверг, и топил всех нас, глупых людишек, расщепившиеся атомы, способные умереть без своего электричества!.. Я зверел… Кто-то спёр мой эскиз! Кто-то нарисовал! Уверен, очень пакостно (пока о качестве в таком состоянии, да под фонарём, я не брался судить)! Но вот как это оказалось у Василька? Как оказалось у Василька? Нет, и я этого так не оставлю! Отсужу своё авторство! Докажу всем, что это моё, у меня ведь свидетели, эскиз! И я напишу мастерски!
Меж тем Василиса встала, подошла к холодильнику. Открыла его и стала собирать букет. Обращаться к ней было бесполезно. Она отвечала что-то вообще отвлечённое.
— Где ты взяла картину? Как она называется?
— Вот там, видишь, — вдруг стала указывать она в пространство, как будто, наконец, услышала меня.
У меня от страха зашалило сердце и полил ручьями пот. По щекам моим от бессилия стали течь слёзы. Вечер с дьяволом. Нет. Всё же рехнулся.
— Что там?
Но она, не слыша меня, отвечала:
— Смотри же!
Но там ничего не было. Я бы убежал по Карповке к Адмиралтейскому, затем пешком к самолётам, которые, наверное, тоже не взлетают и не садятся из-за коллапса… Нет, пешкодралом до самой Вологды! На байдарке по рекам! Как угодно!.. Но нет! Картина… Мои родненькие Троесолнца! Они меня останавливали.
— Кто вы? — услышал я недовольный мужской голос.
Обернулся. Там стоял мужчина. Тоже высокий, тоже в лёгком пальто. С зонтом-тростью. Но лицом чуть постарше. «Видно, такая мода, — пробежало у меня. — А может, двойник? Напарник?»
— Нежин, — неопределённо и механически ответил я.
— Что вы тут делаете? — грозно спросил он, приближаясь ко мне.
— Измените тон прежде всего! — включил бычка я и, пребывая в том состоянии аффекта, спокойно мог наброситься на него. Но всё-таки он не походил на сутенёра. Хотя ввиду творившегося на улице светопреставления и последнего дня бытия любое лицо, поверьте, было каким-то чрезвычайно особенным, необыденным.
— Что вы здесь делаете? — ещё раз очень строго повторил он.
— Жду, пока Василиса придёт в себя! — процедил я. — А вы кто?
— Она придёт в себя под моим присмотром! — отрезал он недовольно. — Мне Женя докладывал, что за ним кто-то увязался. Пойдёмте поговорим. (Василиса тем временем перестала раскладывать букет, легла на кровать и уснула.)
Мы вышли на улицу. Я понял, что это не галлюцинация.
— Я её муж. А ты какого хера за ней увязался?
Услышав, что это муж, Андрей, я испытал облегчение, поэтому совершенно не отреагировал на грубость.
— Вообще-то я её одноклассник. И никакого вреда ей причинять не собирался. Встретились мы в кальянной, в таком вот, как понимаете, состоянии я её заметил. Поэтому и решил проследить. А вот к вам вопрос, как вы это допустили?
— Что допустил? — сдержанно спросил он.
— Чтоб она начала употреблять!
— Что употреблять?
— Да откуда же я знаю!
— Она ничего не употребляет. А здесь она потому, что мы не хотим пугать детей. У неё редкое сомнамбулическое заболевание.
— Боже! — воскликнул я. — Да что же это! И когда она придёт в себя?
— Никто не знает. Может, через пять минут, а может, через пять часов.
Оказалось, что врачи за два года не дали им точный ответ. А кальянная принадлежала друзьям мужа. И там за ней присматривали.
— А картина у неё откуда? Там вот висит! — наконец, дошёл я до самого интересного. «Или всё-таки это сон и я нарик?» — мелькало в голове.
— Картина? — удивился он. — Какая?
— Над кроватью!
— Одну она нарисовала.
— Какой ужас! — не удержался я. — Та, что над кроватью?
— Да, ту как раз она нарисовала.
— Когда? Точнее, вот так, да? Вот в этом состоянии? Она сейчас букет собирает! Как будто не спит!
— Да, в основном она собирает букеты и пытается куда-то уехать на машине. Если ей дать трубку кальяна, она будет сидеть и курить и не пытаться уехать, — с горечью добавил он.
— Нет, ну это правда кошмар! А можно мне разглядеть картину?
— Ну, сейчас сюда должны привезти генератор. Можете подождать. А тебе это зачем?
— Мне она очень понравилась, — процедил я и почувствовал, как поднимается во мне ярость! Украли мою картину! Её уже исполнили! Но об этом я решил не говорить, не настраивать против себя, а разузнать побольше. — А она разве рисовала? Я помню, в детстве она писала стишки. Но не рисовала.
— Ну, не то чтобы прям рисовала… Так, может, полгодика с красками поиграла, — пренебрежительно хмыкнул её муж, кажется, совершенно не понимая, зачем мы в такой ситуации так долго говорим о какой-то картине, когда Василиса в сомнамбулизме пытается сесть за руль…
Он стал отзваниваться Жене, чтоб тот срочно вёз генератор.
Тем временем на крыльцо вышла Василиса. Вид у неё был бледный и несчастный. Глаза измученные.
— Бажен, как ты здесь оказался? — спросила расстроенно она. — Что происходило?
— Ничего, ты пошла к Максу. Ты молодец. Уже сама. Он мне позвонил. Послал за тобой Женю. Вот, кажется, ещё букетик собрала. Всё хорошо на этот раз, не переживай. Всё хорошо, — приобнял он её.
— А откуда ты, Бажен? — спросила она, закрываясь руками. — И почему нигде нет света?
— Я увидел тебя в кальянной и поехал за вами.
— Авария на двух подстанциях. Поехали тогда домой. Хорошо, что ты проснулась, — сказал ей Андрей.
— Василис, я никак не ожидал… Ты береги себя, — проблеял я. — А картина эта твоя?
— Да кто ж знает, Бажен, вроде как моя… Я её потом и не во сне дорабатывала. Но начала во сне.
— А как же… А можно посмотреть?
— Так смотри…
Я взял фонарик и снова пошёл к стене. Там, перед Троесолнцами, застыл как вкопанный.
— Она прекрасна, правда? — сказала Василиса. — Видно, думала о кентавре Хироне, в честь которого хотела назвать лавку, и выплыл образ. Андрей, иди посмотри. Она, кажется, светится в темноте.
  
— Да, хорошая, — донеслось с улицы и нетерпеливо: — Поехали! У нас Иван Павлович сегодня! Для детей ты делала букет невесте, слышишь?
— А что ещё ты пишешь? Какие ещё картины? — скороговоркой, боясь не успеть, стал выспрашивать я.