Троесолнца
— Всё пустяки, Бажен, — ухмыльнулась она, — вот только эта удалась! Мне очень хотелось понять, как это, — и снизив голос до шёпота, она добавила: — Как ты живешь, что чувствуешь… Вот я попробовала, хотя не знала, что так выйдет прекрасно… Но ты, пожалуйста, больше не появляйся! У меня приступ, когда я перенервничаю, всё это усиливается… Были совсем случаи страшные! Просыпалась в секунде от трагедии… А знаешь, — на глаза её навернулись слёзы, — я подарю эту картину тебе! Возьми, пожалуйста! — Она заплакала. — Это последний мой подарок! И прошу тебя… Сам видишь… Не появляйся!
И она вытерла влажную щёку и крикнула другим голосом:
— Андрей, помоги, пожалуйста, снять картину. Мы её подарим Бажену! Пусть увезёт в Вологду! Пусть на родной земле будет!
Я их поблагодарил и побрёл по всему этому первозданному хаосу к себе в гостиницу. Дождь прекратился, но влажность была такая высокая, что я снял с себя куртку, обмотал ею картину и нёс, думая о том, что сначала посплю, а потом ещё раз на неё гляну. Вдруг всё это сон?
Когда я добрался до середины пути, в городе стало появляться электричество. Засветились Петроградка и Адмиралтейский. И в облике людей проявилось нечто инфантильное. Угроза миновала. Она всех сблизила. Сплотила. Облизала апрельским языком. Пассажиры метро выбрались живыми из подземелий. Шок прошёл. И массы людей, выбитых из привычной колеи, казались возбуждёнными и даже немного праздничными, как будто радовались не только появлению электричества, но всей этой необычной шумихе, нарушившей серость их будней и заставшей их врасплох. Многие звонили по телефону и рассказывали о том, где и как их застал ливень и электрический коллапс и как они из него выбирались, что видели, слышали, чего становились свидетелями. И кажется, глазами они друг друга поздравляли с этим всеобщим коллапсом, даже когда цокали про ущерб.
Улететь из Петербурга из-за коллапса в Пулково мне удалось на следующий день. Дома первым делом я отыскал эскиз, поставил рядом с ним картину. Конечно, там были некоторые отличия, и написана она (наверное, я пытался убедить себя в этом) не так мастерски. Но всё-таки, как ни крути и ни верти, это была картина с этого эскиза. Это была моя картина. Моя! И когда я воображал, что это плод некоторого бессознательного, всеобщего поля, что она не моя, — всё брехня. Даже написанная чужой рукой, она была моя! Ведь Василиса заболела два года назад (как оказалось, лунатила она с детства, но не так серьёзно), а я её выдумал, ещё работая у Кострякова, то есть совсем юнцом! Во что бы то ни стало я решил написать такую же! Ещё одну! Но ещё краше! Ещё прекраснее. Василиса как будто мне дала толчок. Василёк как будто снова спас меня от яда какой-то там гидры.
Я не выходил два месяца. Всё писал и писал. Во время короткого отдыха я читал про сомнамбул, про то, какие с ними приключаются истории, и до конца не верил, что можно просто так украсть (не желая того) чью-то идею. Я работал, как раб на галерах. Отринул всех натурщиц. Снова, как в юности, сел на пост. И наконец написал, поставив крупно, размашисто свою подпись.
О болезни Василисы я рассказал друзьям, но о картине умолчал. Поэтому, собирая их на просмотр, я огласил, что написал два полотна и им предстоит выбрать лучшее. Также мне не терпелось поделиться своим счастьем и отметить главное свершение моей жизни. Мне хотелось их всех встретить и накормить, как царей: я набрал гору еды, питья, хорошего алкоголя, прибрал всю квартиру и сказал им вести своих друзей.
— Друзья мои, я открою сейчас две картины, — объявил им я, чувствуя переполняющую меня радость. — Вот на эту я прикрепил ленту «1», вот на эту «2». Предлагаю вам анонимно написать всё, что вы думаете о первой и о второй! — и раздал им листы.
Она написали и сдали. Все листы я перемешал и уложил, не читая, и мы принялись пировать. Нас было пятнадцать человек (большинство собравшихся были либо художниками, либо искусствоведами).
Зачем мне понадобилось голосование? Потому что порой меня мучила ревность, что у Василисы картина вышла немного иначе и в чём-то лучше (когда впервые сравнил её картину со своим эскизом, мне бросились в глаза расхождения, конечно, совершенно понятные, ведь какими бы ни были неизученными способности сомнамбул и их мозга, но они не могли быть безграничными; тем более она дописывала её и в состоянии бодрствования, на которое я и относил все те нюансы и настроения, которые не наличествовали в моём эскизе).
Сабантуй наш завершился ближе к рассвету. Проводив последнего гостя, уединившись, успокоившись и настроив свой разум на нужную (как понимаете, сакральную) волну, я стал открывать их анонимки.
«Первый супер, а во втором чего-то не хватает! — прочёл и отложил. — Голосую за первый. Второй хуже».
«Второй ФИГНЯ, ПУПСЯ! Но вот первый! Эх, сволочь, где насобачился?» — в этом я признал Мареева, и всё у меня постепенно стало умирать.
«Бажен, какой ты молодец!!! Уверен, это пойдёт уже при нашей жизни в музей! Очень рад за тебя! Ну, а второй… Не знаю… Можно для наглядности оставить, чтоб подчёркивал блеск первого! Поздравляю!» — это точно Федя (и по стилю, и по длине).
Я всё быстрее и быстрее разворачивал листы и везде видел одно и то же! Первый, первый, первый… «Нет, это ошибка!» — выло во мне. Я судорожно перечитал их все несколько раз. Но ошибки не было! Посмотрел, правильно ли прикрепил ленты, не перепутались ли случайно номера…
— О боже! Нет! — взмолился я.
Как же резко мне сделалось больно! Эту боль даже сравнить не с чем! Никогда и ничто мне не делало так невыносимо больно! Как будто меня искромсало, исполосовало заживо, и не только мою тушку, но и само ядро. Но вскоре, к моему удивлению, эта резкая, душераздирающая боль исчезла. И появилась ненависть. Я ещё раз взял листы и перепрочёл. Я вычислил каждого гостя и каждого возненавидел. Я даже возненавидел их описки, помарки, высмеял ошибки, почерки, загогулины, эдакие хвостики, крупные, как лапти, буквы. Но более всего, более всего я возненавидел Василису! «Она даже не художник! Она больной человек! Она, скорей всего, уже где-то в неврологии! В палате с решётками! Пытается во сне уехать на машине! Как ей удалось! Как и почему? Почему именно мой эскиз! Почему? — приходил в ярость я. — Почему именно моя картина? Моя! Моя! Моя!»
И что-то мне подсказывало, что из-за любви… Ведь если б она не любила, она бы не смогла украсть, настроиться на моё творчество! «Горела бы её любовь где-то далеко в аду! — проклинал я. — Мне не нужна её любовь! Мне нужны Троесолнца! Мои! Мои!»
Я схватил картину, которую она нарисовала, и хотел побежать с ней на улицу! Сжечь её! Стереть с лица земли! Но уже у двери остановился. «Это же моё! — зарычал я, опомнившись. — Я, это я автор! Моя, моя идея!» Я черканул свою подпись крупно, поставил обратно на место. Схватил «Троесолнца» номер два (которые писал два месяца) и понёс во двор. Бросил их в контейнер. Попытался поджечь мусорник, но он, как назло, не разгорался, а только смердел. Тогда я вытащил её из мусорника, измазавшись по локоть в помоях и отходах, и побежал снова в квартиру. Взял нож и стал резать её. Я заносил нож и обрушивался, как помешанный, на картину. Когда она превратилась в лохмотья, в языки, я ещё прошёлся ножницами и снова вынес на мусорку.
И всё равно облегчение не приходило! С того дня во мне поселилась тихая ненависть. Я ненавидел Василька! Она украла у меня всё! Главную цель в жизни! И все, как будто сговорившись, обсуждали, какая у Нежина картина! Ко мне поступили заказы из Москвы! А вы бы слышали, что говорили: «провидец», «славянское светило»! Её вызвалась оценить Луиза Николаевна! И как она меня чествовала!
Спустя три мучительных, отвратительных года я нашёл в себе силы, стёр свою подпись и вернул её заказной почтой Василисе (чтоб избежать малейшего с ней контакта), написав сухо, но честно о том отклике, которого удостоилась её работа, и тех предложениях, которые поступили на данный момент. На самом деле мне это дорогого стоило. До последнего я колебался: сжечь её или отдать. Ведь если бы я сжёг, то все лавры отошли бы мне: я бы восстановил справедливость, так как идея принадлежала мне. Но что-то внутри подсказывало, что если я сожгу из ненависти и ревности, то уже и сам ничего не напишу.