Парторг 3 (СИ)
— Потерять Золотую звезду будет обидно, тут с тобой я согласен, — Воронин усмехнулся.
Он помолчал, разглядывая меня внимательно, словно пытаясь прочитать что-то между строк моих слов. Потом наклонился вперёд, сложив руки на столе, и его лицо стало серьёзным.
— А потом, знаете, Александр Иванович, — я решил сказать всю правду. — Когда товарищ Андреев объявил о моём награждении, я думал с ума сойду. Вся церемония как в тумане прошла. Тут ещё болезнь приключилась на следующий день. Всю ночь были кошмарные сны. Сначала бомбардировка Минска 24 июня, потом как из него уходил под бомбёжками и обстрелами, вспомнил тот проклятый сорок первый год. А потом волжский десант, когда мы переправлялись под огнём, и рукопашная на Мамаевом кургане, когда кровь текла ручьями. Вспоминать страшно. Просыпаешься весь в поту, сердце колотится. Но на самом деле дело конечно не в этом. Я просто мундир отдал в стирку, поэтому и снял ордена и медали. Пусть пока лежат в сейфе у товарища Андреева. А когда мундир приведут в порядок, конечно верну их на китель.
Комиссар откинулся на спинку стула, его лицо смягчилось. Он молчал с минуту, обдумывая мои слова. Потом вздохнул и покачал головой.
— Жениться тебе, Георгий Васильевич, надо, — он говорил теперь совсем иначе, почти по-отечески. — Женское тепло твою душу скорее бы успокоило. Рядом бы был человек, который понимает, поддерживает, ждёт дома. Это очень помогает.
— Так сначала, Александр Иванович, найти надо на ком жениться, — я развёл руками. — Хочется по любви, а не по расчёту. Чтобы сердце билось чаще, когда видишь её. Чтобы хотелось скорее домой вернуться. А пока таких чувств нет.
— А ты приглядись, — комиссар улыбнулся. — На самом деле женского полу кругом на любой вкус. И красивые есть, и умные, и работящие. Приглядись, приглядись внимательнее.
— Нет, Александр Иванович, — я отрицательно покачал головой. — До конца войны с этим у меня ничего не получится. Все мысли только об одном, о работе, о восстановлении города. Раз уж так получилось, что мой личный фронт по-прежнему здесь, в Сталинграде, и я теперь не рядовой ротный командир, а что-то типа одного из комдивов, то я сам и моя дивизия не должны пассивно в окопах сидеть, а активно на врага наседать. Каждый час без сна и отдыха, пока война не кончится.
— Без сна и отдыха у тебя хорошо получается, — Воронин кивнул с одобрением. — Трест работает, считай, без остановок круглые сутки. Я Беляеву позвонил поздно вечером, часов в одиннадцать, думал уже никого не застану. А там жизнь кипит. И получается, что за ночь вы сумели подготовиться к приёму и распределению всего спецконтингента. Молодцы, ничего не скажешь. Все бы так работали. Без понуканий, без постоянного контроля.
Комиссар вопросительно посмотрел на меня, вероятно, ожидая какого-то моего комментария, благодарности за похвалу или объяснения, как нам это удаётся. Но я промолчал, просто не понимая, каких слов он ждёт от меня. Да, управление треста умеет вот так работать. В этом, конечно, есть и моя заслуга, я задал темп, я показал пример, я организовал систему. Но Беляев с сёстрами показали класс работы ещё до моего появления, а я всего лишь поддержал их и дал возможность развернуться.
Не дождавшись моего комментария, Воронин помолчал ещё немного, потом откинулся на спинку стула и начал говорить о другом. По тому, как изменилось выражение его лица, я понял, что сейчас будет что-то важное.
— Мне буквально перед самым отъездом сюда позвонили из Баку, — он говорил медленнее обычного, выдерживая паузы. — Они в принципе провели всю подготовительную работу, согласовали с местными партийными органами, с наркоматами. Но надо согласовать объёмы поставок, цены, по которым будет производиться расчёт, и сам механизм обмена. Кто что везёт, в каких вагонах, по каким накладным. И самое главное, назвать фамилии товарищей, которые поедут в Азербайджан представлять наши интересы. С нашей стороны должны быть трое: руководитель делегации, он же представитель вашего треста, представитель горкома партии и сотрудник областного управления НКВД. Твоя кандидатура, Георгий Васильевич, исключена. Это очень и очень важно. Запомни раз и навсегда: ты не поедешь.
Воронин замолчал, изучая моё лицо, проверяя, понял ли я, насколько это серьёзно.
— Контроль со стороны Москвы поручено осуществлять товарищу Берии, — продолжил он. — И ему надо доложить сегодня до двадцати двух часов по московскому времени о составе нашей комиссии и перечень техники, предлагаемой на обмен. Это не просьба, а приказ сверху.
Воронин говорил медленно, подбирая каждое слово, словно взвешивая их на невидимых весах. Весь его вид кричал, что он бы с удовольствием не занимался бы этим делом, что ему оно поперёк горла. Всё это в любой момент может выйти боком всем, кто к этому причастен, и то, что это контролирует Берия, может сыграть против. Любой советский руководитель мог рассказать не одну историю, когда вроде бы хорошие правильные дела и начинания заканчивались трагедиями. Кого-то обвиняли в превышении полномочий, кого-то в расточительстве, кого-то в связях с врагами народа.
Но лично я почему-то ничего не боялся. У меня нет семьи, которую могут репрессировать. Фактически нет крыши над головой, которую могут отнять. Всё моё имущество умещается в обычном вещмешке и полевой сумке, которые всегда со мной. Связей, порочащих меня, вроде бы тоже нет. Я не входил ни в какие компании, не участвовал в каких-то сомнительных делах. А вот заслуги есть, и немалые. И интересно будет выглядеть, если мне кто-то начнёт предъявлять претензии, что я какая-нибудь редиска или вредитель.
Через открытое окно доносились звуки и голоса, по которым легко было понять всё происходящее. Слышалась команда о построении, топот ног, приглушённые разговоры. Воронин прислушался и, кивнув головой в сторону окна, сказал:
— Похоже, там всё закончилось. Жду от тебя звонка в двадцать ноль-ноль. Фамилия, имя, отчество, должность у вас. И перечень техники, которую предлагаем на обмен. Всё чётко, без воды.
В этот момент в кабинет вернулся полковник Евдокимов. Он шёл бодро, с довольным видом человека, успешно выполнившего важное задание. За ним следом вошёл солдат с подносом, на котором стояли три стакана в подстаканниках и тарелка с печеньем. Полковник кивнул солдату, тот поставил поднос на стол и вышел.
— Товарищ комиссар третьего ранга, — полковник отрапортовал. — Передача спецконтингента завершена. Поверка проведена полностью. Все переданы представителям треста. Остался один вопрос: кто подпишет акт с той стороны?
Комиссар посмотрел на полковника взглядом взрослого человека, когда неразумное дитя задаёт вопрос, на который уже знает ответ. В этом взгляде читалось лёгкое удивление и тень иронии.
— Акт, товарищ полковник, должен подписать тот, кто этим непосредственно занимался, — Воронин говорил медленно и чётко, как учитель, объясняющий простую истину. — А товарищ Хабаров всё это время беседовал со мной по служебным вопросам. Следовательно, акт должен подписать товарищ Беляев, который и руководил процедурой передачи с той стороны.
Понимание мгновенно отразилось на лице полковника. Он вытянулся, козырнул и пулей вылетел из кабинета, даже не закрыв за собой дверь. Комиссар прислушался к звукам, издаваемым его подчинённым, летящим по коридору, шаги гулко отдавались в пустых помещениях штаба, и повернулся ко мне. Лицо его стало серьёзным.
— Ещё раз говорю для чёткого понимания ситуации: твоя кандидатура исключена, — он помолчал. — Георгий Васильевич, ты нужен здесь, в Сталинграде. Твоя работа здесь важнее любой командировки. Понял?
— Понял, Александр Иванович.
Когда я вышел из штаба лагеря, опираясь на трость и щурясь от яркого апрельского солнца, передача спецконтингента уже закончилась. Сотрудники НКВД, несколько человек в синих фуражках и гимнастёрках, отошли в сторону к воротам лагеря и спокойно наблюдали за происходящим, изредка переговариваясь между собой. Их работа была выполнена, теперь очередь за нами.