Парторг 3 (СИ)

Я еще раз взял в руки списки передаваемого спецконтингента и посмотрел как намечено их размещение в наших лагерях. Все достаточно разумно и продумано, во главу угла поставлено место будущей работы. Все, кто передаются сразу же на восстанавливающиеся сталинградские гиганты в Спартановке. Остальные пополам с «пионерским» лагерем.
— Ну что, пора ехать за новыми сотрудниками. Сидор Кузьмич! Вы, Степан Иванович, Анна Николаевна, кто еще едет?
    
Глава 18
 
В проверочно-фильтрационный лагерь мы приехали без десяти двенадцать. Наша колонна состоящая из двух «эмок» и автобуса остановилась у ворот, обтянутых колючей проволокой. Часовые проверили у всех документы и открыли ворота.
Почти тысяча человек так называемого спецконтингента уже стояли в строю и ожидали нашего прибытия. Большая часть из них, это советские воины, прошедшие через немецкий плен. Лица усталые, напряжённые. Кто-то смотрел прямо перед собой, кто-то изучал землю под ногами. Редко кто переговаривался с соседом.
Но есть и окруженцы. Это те, кто оказался в результате окружения на временно оккупированной территории, но как-то сумел избежать плена. Их выделяли несколько иные лица, менее изможденные, хотя и на них лежала печать пережитого. Есть и чисто гражданские с освобождённых территорий, к которым были какие-нибудь претензии, в основном работа на немцев. Их было меньше всего, они держались особняком даже в общем строю. Для многих из них работа на немцев была единственной возможностью выжить самим и спасти свои семьи.
Но все они прошли проверку органов «Смерша», и юридических претензий со стороны государства к ним нет. Каждый получит справку, подтверждающую, что проверка пройдена. А моральную и нравственную вину, которая всё равно у них есть перед народом и государством, им предстоит искупить своим честным и ударным трудом.
Никаких духоподъёмных речей сегодня не планируется. Вся разъяснительная работа уже проведена органами за время нахождения в карантине. Поэтому как только мы появились, администрация лагеря сразу начала поверку, а я, опираясь на трость, прошёл в штаб лагеря.
С начальником лагеря, полковником Евдокимовым, у меня шапочное знакомство. Мы с ним знаем друг друга в лицо, не более. Кроме полковника в его кабинете находился незнакомый мне майор-танкист, который сразу же поднялся со стула и представился:
— Майор Иванов, «Смерш» Сталинградской группы войск.
Голос у него был ровный, спокойный, но в нём чувствовалась привычка к беспрекословному подчинению. Майор выглядел лет на тридцать пять, может чуть старше. Лицо обветренное, жёсткое. На руках свежие царапины, словно недавно лазил по развалинам или рылся в чём-то.
— Хабаров, инструктор горкома партии, — я представился тоже официально.
Майор окинул меня оценивающим взглядом, задержавшись на нашивках за ранения. На его лице промелькнуло выражение, которое я уже научился распознавать, смесь уважения и лёгкого любопытства. Наверное, прикидывал, где и когда я получил эти ранения, какой у меня боевой опыт. Хотя по идеи это он отлично должен знать. Говорил он строго по делу, без лишних эмоций.
— Я, товарищ Хабаров, руководил проверкой спецконтингента, — он взял со стола папку и открыл её. — К сожалению, наши товарищи немного не доработали, и мы выявили ещё троих, сотрудничавших с врагом. Один дезертировал. Ещё, к сожалению, не задержан. Его розыск продолжается. Остальные успешно прошли проверку. Претензий к ним не имеется.
Майор закрыл папку, положил её обратно на стол и снова посмотрел на меня. В его взгляде читалось желание сказать по этому поводу что-то еще, но неожиданно он закончил другим.
— Товарищ Хабаров, эти люди теперь ваша ответственность. Они чисты перед законом, но работать должны на совесть.
— Они будут работать, майор, — ответил я и усмехнулся. — Не сомневайтесь.
Майор козырнул и вышел из кабинета начальника лагеря. Полковник проводил его долгим взглядом и тяжело вздохнул. Потом прошёл к окну, посмотрел на плац, где продолжалась поверка, и обернулся ко мне.
— Тяжёлый человек майор, но цепкий, — полковник покачал головой. — Нутром врага чует. Ни разу ещё не ошибся. Когда он говорит, что кто-то виноват, значит так оно и есть.
Он что-то ещё хотел сказать, возможно, про тех троих выявленных, но не успел: дверь кабинета открылась, и в неё зашёл комиссар госбезопасности Воронин.
* * *
Комиссар госбезопасности Воронин не планировал ехать в лагерь на процедуру передачи спецконтингента. У него было достаточно других дел: отчёты, совещания, согласования. Обычная рутина высокопоставленного чекиста в разрушенном городе, где каждое решение приходится принимать с оглядкой на десяток инстанций.
Но своё решение он изменил после звонка из партийного дома. Начальник охраны доложил, что товарищ Хабаров уехал в трест, сняв все ордена и медали, и переодевшись в гражданское. Это был необычный поступок, и комиссар хорошо понимал психологию людей. Такие вещи просто так не делаются.
Ему стало очень интересно, почему Хабаров так поступил. Что заставило молодого Героя Советского Союза, которому только что вручили высшую награду страны, не одеть Золотую Звезду, снять все другие заслуженные кровью награды и вообще переодеться в гражданское? Это мог быть протест, это могла быть скромность, это могла быть какая-то психологическая травма после тяжёлого ранения. А может, что-то совсем иное. И ему это надо обязательно выяснить.
Воронин решил поехать в лагерь на передачу в трест спецконтингента и прямо спросить об этом у Хабарова. Он взял фуражку, надел китель, распорядился подать машину и через двадцать минут уже ехал по разбитой дороге к проверочно-фильтрационному лагерю.
Полковник Евдокимов был опытный служака и, наверное, умел читать мысли начальства. Он за годы службы научился понимать, когда от него ждут присутствия, а когда лучше исчезнуть. Поприветствовав комиссара, он вытянулся по стойке смирно, отрапортовал о ходе передачи спецконтингента и попросил разрешения выйти, чтобы проконтролировать процесс передачи спецконтингента.
Комиссар кивнул, и полковник исчез за дверью. Воронин по-хозяйски расположился за его столом, откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и внимательно посмотрел на Хабарова спокойно стоящего возле стола.
— Да ты садись, Георгий Васильевич, в ногах правды нет.
Хабаров сел на один из стульев, положив трость рядом. Воронин продолжал изучать его взглядом, потом наклонился вперёд, оперев локти на стол.
— Ответь честно на вопрос, Георгий Васильевич, — он говорил негромко, но в голосе чувствовалась сталь. — Почему ты без Золотой Звезды, и более того, даже все ордена и медали снял, да еще и переоделся в гражданское?
* * *
Вопрос комиссара меня не смутил, я почему-то подспудно ждал его. Ещё утром, когда снимал награды и складывал их в коробочку, я знал, что рано или поздно мне придётся объяснять это решение. И лучше, если объяснять буду именно Воронину, человеку умному и понимающему.
— Мне, Александр Иванович, если честно, кажется, что мои награды давят на людей, когда я с ними разговариваю, — я посмотрел комиссару прямо в глаза. — Вот буквально в глазах читаю, что не согласны со мною, что хотят возразить, что-то предложить своё. Но ордена давят, и люди соглашаются, хотя внутри остаются при своём мнении. А тут вообще Золотая звезда! Это же высшая награда. Как обычный инженер или мастер посмеет возразить Герою Советского Союза, даже если тот несёт полную чушь?
  
Воронин слушал внимательно, не перебивая, лишь слегка прищурив глаза.
— Так ты же их кровью заработал, чего стыдиться, — он говорил спокойно, без нажима. — Эти награды, твоё право их носить.
— Да я не стыжусь, — я покачал головой. — Наоборот, горжусь. Но здесь не фронт, Александр Иванович. На фронте награды, это знак твоего опыта, твоей надёжности. Солдаты знают, что если командир в орденах, значит он прошёл огонь и воду, значит ему можно доверять. А здесь, в тылу, на восстановлении города, людей на подвиги надо поднимать не своими прошлыми заслугами, а убеждением, примером, правильной организацией работы. Да, честно говоря, и не хотелось бы где-нибудь среди развалин Золотую Звезду потерять. Представляете, лазишь по руинам, проверяешь кладку или фундамент, а она где-то зацепилась и оторвалась.