Парторг 3 (СИ)

Тогда я впервые совершенно точно убил живого человека. До этого момента мне уже много раз приходилось отчаянно стрелять в наступающих немцев, просто стрелять вместе со всеми остальными бойцами, и кто-то из наступающих падал там, впереди. А здесь предельно четко видел, как длинная очередь, выпущенная мною из трофейного немецкого автомата, буквально вспорола толстую шинель врага, бежавшего прямо мне навстречу.
  
Потом упал и я сам, неожиданно получив острым осколком гранаты по ноге. Не очень сильно, но довольно больно. Санинструктор, молоденькая субтильная девчонка, ненамного старше меня самого, быстро перевязала рану прямо на холодном снегу, яростно матерясь сквозь стиснутые зубы.
— Живой обязательно будешь, боец, — уверенно сказала она тогда. — Обыкновенная царапина, не переживай.
Санинструктора звали Маша. Маша Смирнова. Она была родом из Рязани, до войны училась на учительницу начальных классов, когда внезапно началась проклятая война. Пошла добровольно на ускоренные курсы военных медсестер и уже осенью сорок первого попала на фронт. Мы много говорили потом, когда нашу измученную часть отвели на короткий отдых. Говорили о родном доме, о мирной довоенной жизни, о том светлом, что обязательно будет после окончательной победы и войны.
Я, кажется, влюбился в Машу. Наверное, это была настоящая любовь. Или я только думал, что влюбился по-настоящему. Она была невероятно доброй и искренне улыбалась даже тогда, когда вокруг непрерывно рвались снаряды. Для меня у неё всегда находилось доброе теплое слово.
Под Ржевом Машу жестоко убили. Острым осколком тяжелой мины. Я до сих пор помнил, как держал ее стремительно умирающую за холодную руку, помнил глаза, широко раскрытые, удивленные происходящим. Она отчаянно попыталась что-то сказать мне, но изо рта у неё внезапно хлынула алая кровь, и получилось только на прощание слабо сжать мою руку.
Первую медаль «За отвагу» я получил, когда после Машиной перевязки категорически отказался уходить в медсанбат и остался вместе с остатками нашей роты окапываться на с трудом отбитой у немцев высоте. Никто так и не узнал, что это была обыкновенная мальчишечья бравада перед понравившейся мне девчонкой-санинструктором.
Оказалось, что нашу отчаянную шальную контратаку с наблюдательного пункта дивизии внимательно видел сам командующий фронтом, грозный генерал армии Жуков, и он лично приказал срочно подать ему список всех отличившихся. Я в нем неожиданно оказался как получивший ранение и при этом не ушедший с поля боя.
Маша трагически погибла, когда самоотверженно выносила какого-то тяжелораненого нашего из-под интенсивного огня. Я за неё дотащил его до наших спасительных окопов, а потом вернулся обратно и за ней самой. Мне было совершенно невыносимо даже думать о том, что она останется лежать на нейтральной полосе и будет считаться пропавшей без вести.
Свой собственный осколок я поймал, когда уже осторожно спускался с бруствера в казавшийся уже спасительным ход сообщения.
В медсанбате, находясь уже в выздоравливающей команде, я совершенно неожиданно узнал, что это назвали настоящим подвигом и наградили меня второй медалью «За отвагу». А потом были краткие трёхмесячные курсы младших лейтенантов.
На этом просмотр мысленного «кинофильма» с говорящим названием «Из жизни Георгия Хабарова, 1941 год» закончилось, и я заснул. Но это было только начала.
Этот «кинофильм» я смотрел еще шесть раз и всегда было одно и тоже. После шестого просмотра ни как не мог заснуть, у меня появился страх, что во сне я умру. Но потом все-таки заснул и проспал почти четырнадцать часов.
Когда я проснулся, то понял, что болезнь ушла так же внезапно, как и пришла, осталась только слабость. Андрей был уже на ногах и заявил, что он здоров. Но Иван Петрович был непреклонен, вернее находящийся с ним на связи товарищ Андреев, и только на следующее утро мы покинули Блиндажный.
Кошевой с Блиновым как положено по сменам охраняли меня во время болезни и они почему-то ни чем не заболели. Утром к семи часам за нами приехал Михаил. Он наконец-то выздоровел и вернулся на службу. Я попытался узнать как идут у нас дела, но он только как-то странно улыбался и только говорил:
— За сейчас все сами узнаете, Георгий Васильевич.
Секрет такого странного поведения моего водителя Михаила раскрылся, когда мы приехали в партийный дом. Стоящие на входе сотрудники НКВД, охраняющие его, как-то очень лихо козырнули мне и Кошевому, который вместе с Михаилом против обыкновения пошли вместе со мной. Андрею тоже было приказано следовать со всеми.
Со стороны это выглядело, что я иду куда-то как бы под конвоем. Знакомыми коридорами мы прошли к кабинету Чуянова, Михаил открыл дверь и я сделал шаг вперед.
В кабинете Чуянова вдоль стены стояло все партийное и советское руководство области и города, во главе с Алексеем Семёновичем и генералом Косякиным. Стоило мне сделать шаг кв кабинет, как он сказал:
— Внимание, товарищи! — и продолжил, обращаясь ко мне. — Уважаемый товарищ Георгий Васильевич Хабаров! Позвольте по поручению Президиума Верховного Совета СССР вручить вам Золотую звезду Героя Советского Союза и орден Ленина. Это почетного звания вы удостоены за проявленные мужество и героизм на фронтах Великой Отечественной войны.
Непосредственно награды вручал генерал Косякин, ему наверное в таких условиях еще не приходилось вручать награды, тем более такого высокого ранга. И сам момент вручения коробочек с наградами и особенно грамот получился каким-то сумбурным. Я чуть не выронил коробочку с орденом Ленина.
Виктор Васильевич был видимо очень взволнован эти поручением. В глазах у него стояли слезы и своё «Поздравляю» он сказал дрогнувшим голосом.
Но это было не все. После генеральского вручения слово опять взял Чуянов и совершенно буднично сказал:
— Мне поручено наградить вас, товарищ Хабаров еще и медалью «За оборону Сталинграда».
После этого были аплодисменты, не скажу что очень бурные переходящие в овации, но пару минут возможно ладошками постучали.
На этом торжественная часть сегодняшнего дня закончилась, и мы все приступили к работе. Я конечно немного был растерян, не каждый день тебе вручают сразу несколько государственных наград.
  
Глава 16
 
Сейчас в 1943 году никакого протокола вручения наград нет, даже самых высоких. В основном это делается по обстановке, как придется. На фронте я однажды был свидетелем, как практически под огнем противника в блиндаже командира батальона вручали одному нашему ротному Золотую звезду. А в другой раз видел, как в госпитале одному безногому танкисту. Так что ничего удивительного в таком вручении награды нет.
У нас конечно уже не фронт, но устраивать торжественные вручения наград как-то рука не поднимается. Да и, по большому счету, еще негде. Город только начинает отстраиваться, нормальных помещений для церемоний просто нет.
Из кабинета Чуянова я зашел к Виктору Семёновичу. У меня уже несколько дней назад появилась мысль, что не надо постоянно носить свои награды. Я стал от этого испытывать чувство неловкости, которое с каждым днем усиливалось.
Несколько раз люди соглашались со мной исключительно после взгляда на ордена и медали. Мне это было крайне неприятно. Получалось, что я как бы попрекал или даже давил на других своими заслугами. Типа ты кто такой, а вот я герой, меня слушай. Такое положение вещей меня угнетало все больше. Я не хотел, чтобы мои слова имели вес только из-за наград, а не из-за правильности самих предложений.
  
Поэтому я решил посоветоваться с Виктором Семёновичем. Он получается мне самый близкий человек здесь, с которым можно в общении выйти за служебные рамки. С ним я могу говорить более-менее откровенно, не опасаясь быть неправильно понятым.
— Виктор Семёнович, у меня к вам есть немного неожиданная просьба, — я решил сразу же взять быка за рога, не вилять и не мямлить. — Я хочу перестать постоянно носить ордена и медали. Можно я буду у вас в сейфе их хранить?