Парторг 3 (СИ)

Все мы считали, да и другие тоже, что нам крупно повезло в жизни. Еще бы, ведь нас не просто взяли работать на строящийся новый большой авиазавод в Минске, где наша трудовая биография должна была торжественно начаться первого июля. Мы ближайшей осенью должны были обязательно пойти учиться в ФЗУ, получать настоящую рабочую специальность.
Но все эти радужные планы уже остались в прошлом. Вчера была первая страшная бомбежка Минска. Немецкие самолеты бомбили не сам город, а в первую очередь железнодорожную станцию и военный аэродром. Я отчетливо вспомнил, как завороженно наблюдал за грозно проплывавшими над городом вражескими самолётами, стоя прямо на улице вместе с другими любопытными минчанами. И было даже какое-то детское любопытство, а вот чувства реальной опасности тогда абсолютно не было.
  
Потом стали явственно слышны далекие взрывы, и над городом со стороны железнодорожной станции и аэродрома стало медленно подниматься зловещее зарево страшных пожаров. За прошедшую ночь их, наверное, потушили, по крайней мере ночью в городе было относительно спокойно.
Директор попросил нас перед окончательным расставанием обязательно помочь с организацией эвакуации детского дома куда-то не очень далеко, но точно восточнее города, подальше от немцев.
Я был самый старший из нашей пятерки, мне уже исполнилось целых семнадцать лет. В отличие от других моих товарищей, мое школьное обучение длилось целых девять лет. Пошедшему, как все обычные дети, в школу в восемь лет, первые три класса мне покорились только за целых пять трудных лет.
После окончания третьего класса у меня вдруг что-то включилось в мозгах, и оставшиеся четыре класса я был одним из самых лучших учеников.
Неожиданно кто-то из маленьких воспитанников испуганно закричал, я быстро поднял голову и увидел их: ровный строгий строй самолетов, безжалостный и одновременно прекрасный своей мощью. Авиация была моей настоящей детской любовью, связанной с заветной мечтой обязательно стать военным летчиком.
И вдруг откуда-то сверху послышался нарастающий гул, тяжелый, давящий на уши, и страшно угрожающий. а следом пронзительный свист падающих бомб. Самолеты камнем стали стремительно падать на землю, от них отделились многочисленные черные точки, и я совершенно отчетливо увидел зловещие черные кресты на серебристых крыльях. Потом был оглушительный грохот, страшные душераздирающие крики, и я, наверное, в панике куда-то побежал.
Очнулся я уже под каким-то полуразрушенным забором, и всё дальнейшее происходящее помнил только какими-то обрывками, отдельными кусками. Сначала помнил, как бесцельно бродил по полуразрушенным улицам города, совершенно не понимая, что сейчас день или уже ночь: густой дым страшных пожаров, охвативших весь город, полностью закрывал небо.
Потом помню, как брел среди толп минчан, отчаянно пытавшихся уйти из горящего, погибающего на глазах города. Вот в памяти внезапно всплыло, как мы в панике разбегались с разбомбленного шоссе, отчаянно пытаясь спастись от немецких самолетов, хладнокровно расстреливающих беззащитных беженцев. Вот именно тогда я первый раз в жизни и почувствовал специфический запах своей приближающейся смерти.
На третий или даже четвертый день я оказался внезапно совсем один в каком-то небольшом лесочке. Но мне невероятно повезло выйти на пыльную разбитую дорогу, по которой нестройно шла длинная колонна отступающих красноармейцев.
Грязные, небритые, осунувшиеся от усталости, одни со странным лихорадочным блеском в глазах, другие с совершенно потухшими взорами, они молча упорно шли вперед, почти не разговаривая между собой. Только тяжелые сапоги и ботинки с обмотками монотонно шаркали по пыльной дороге, да изредка кто-то начинал надрывно кашлять, долго, мучительно и пугающе.
Я просто молча пристроился сзади колонны. Никто меня не прогнал тогда. Старшина, небритый широкоплечий детина с грязной перевязанной рукой, только мельком глянул на меня и устало буркнул:
— Иди уж, коли идешь за нами. Только не мешайся под ногами взрослых бойцов.
Несколько раз вместе со всеми я опять убегал с открытой дороги в придорожные кусты, чтобы немецкие летчики не обнаружили нашу отступающую колонну. Вечером того дня, когда колонна остановилась на привал в очередном густом лесу, ко мне внезапно кто-то решительно подошел и сказал сквозь стиснутые зубы:
— Эй, ты, пацан, немедленно пошли со мной.
Двое суровых красноармейцев с винтовками наперевес молча отвели меня к большому старому пню, вокруг которого сидело несколько усталых командиров. Один из них внимательно оглядел меня с ног до головы и обрывисто, даже грубо бросил:
— Документы есть? Давай быстро!
Документы, вернее один-единственный документ, у меня действительно был: свидетельство о семилетнем образовании, выданное буквально за неделю до начала войны. Его, аккуратно завернутое вместе с картонкой в газету, я бережно хранил в нагрудном кармане своей рубашки.
— Смотрите-ка, товарищ майор, у него даже документ имеется настоящий. Только вот что-то для своих семнадцати лет ты больно хлипковат, малец, — в хриплом голосе командира, подозрительно разглядывающего мое свидетельство, явственно прозвучало что-то нехорошее, угрожающее.
Другой командир молча забрал у него из рук моё затертое свидетельство, внимательно бросил на него долгий взгляд и спокойно протянул его обратно мне.
— Глупости не говорите, капитан. Вы его еще в немецкие парашютисты-диверсантов запишите. Я эту школу, товарищ майор, лично знаю, проверял её как раз в последний день перед собственным призывом. Детдомовский он, других учеников там практически не было.
— Я, товарищ полковой комиссар, глупости никакие не говорю, у меня такая должность особая, — с явной обидой в усталом голосе ответил первый командир.
В этот же вечер я неожиданно стал полноправным бойцом Рабоче-Крестьянской Красной Армии. В штабе меня оформили как добровольно вступившим в ряды доблестной РККА, поставили на довольствие, выдали какое-то потрепанное безобразие, которое все равно было лучше моей в хлам истрепанной гражданской одежды и направили служить в роту, к колонне которой я прибился.
Небритый старшина оказался старшиной моей роты, и по совместительству моим ангелом-хранителем, только благодаря которому я не сгинул в первые недели своей службы. Он кстати подогнал мне настоящие сапоги, а не ботинки с обмотками. У меня оказалась самая маленькая нога во всем полку, и единственная пара сапог такого размера как ждала меня. Эти сапоги были предметом зависти той части полка, которая ходила в обмотках.
Полк, к которому я случайно прибился, оказался везучим, и, потеряв под Минском всего половину своего состава, он счастливо избежал многочисленных окружений и с тяжелыми оборонительными боями отступал до самой Москвы.
Это было действительно страшное время. Не потому, что постоянно приходилось голодать или мерзнуть — это еще можно было как-то вытерпеть. Страшно было совсем другое, постоянно видеть искаженные лица взрослых опытных мужчин, которые совершенно не понимали, что происходит и почему они непрерывно отступают. День за днем. Неделю за неделей. Месяц за тяжелым месяцем. Всё долгое лето и большую часть осени сорок первого года.
Под Москвой всё кардинально изменилось. Там мы наконец-то остановились и впервые за долгое время не отступили дальше. Я хорошо помнил суровое лицо нащего старшины, который принял командование нашей поредевшей ротой после гибели последнего командира взвода.
— Значит, так, бойцы, всё, — твердо сказал старшина, когда мы, казалось, просто чудом отбили очередную яростную атаку немцев, — окончательно кончилось наше отступление. Теперь или мы их всех, или они нас. Третьего не дано.
  
Я тогда не понял до конца этих его простых слов. И по-настоящему понимание пришло только на следующий день, когда немцы снова пошли в очередную массированную атаку, и старшина с отчаянным криком «За Родину! За Сталина!» внезапно поднял в дерзкую контратаку то немногое, что еще осталось от нашей роты. Я бежал рядом с ним.