Шеф с системой. Экспансия (СИ)

— Хорошо, — она быстро вернула себе самообладание. — Тогда до послезавтра.
Развернулась к карете, но у самой подножки замерла и бросила через плечо:
— И, Александр… постарайтесь не убиться до ужина. Будет обидно, если наш гость закончится раньше времени.
— Не дождётесь, — отрезал я. — Меня сложно убить. Сами видели.
Дверца захлопнулась, кучер щёлкнул кнутом, и карета с гербами Шуваловых тронулась, скрипя полозьями по утоптанному снегу.
  
Я проводил её равнодушным взглядом. Любопытная женщина. Смелая. Но совершенно не вовремя. Придётся потратить вечер, чтобы утолить их любопытство и вежливо попрощаться. У меня нет времени на столичные интриги — мне город захватывать надо.
Развернулся и пошёл внутрь. Игры кончились, начинается работа.
 Глава 3 
Ломовская карета увезла Марго в темноту, Шуваловская — Екатерину с дядей и Петром Андреевичем. Я запер дверь ресторана, повернул засов и прислонился к ней спиной, пережидая волну боли, которая накатила так, что потемнело в глазах. Плечо горело под свежими швами Глеба Дмитриевича, и весь левый бок казался чужим, будто его пришили от другого человека.
Потом оттолкнулся от двери и пошёл в зал.
Они ждали меня за длинным столом, с которого Тимка уже убрал грязную посуду, оставив только свечи и кувшин с водой. Ярослав сидел верхом на стуле, вцепившись в спинку так, будто хотел её сломать, и лицо у него было красным от злости, которую он сдерживал весь последний час. Ратибор занял место в углу, где стена прикрывала спину, и сидел неподвижно, скрестив руки на груди, как человек, привыкший ждать приказа столько, сколько потребуется. Щука сгорбился на краю лавки и молчал, уставившись в столешницу, и молчание его было тяжелее любого крика. Угрюмый стоял у окна, заложив руки за спину, и поглядывал на улицу. Тимка грел воду на кухне, и оттуда доносилось тихое звяканье посуды.
Я сел во главе стола и налил себе воды.
— Значит так, — начал Ярослав, его голос звенел от ярости. — Я предлагаю прямо сейчас поднять дружину и поехать к этому мешку с дерьмом. Вломить ему дверь, вытащить за бороду на двор и спросить при всех, зачем он подсылает убийц к боярину Веверину. При свидетелях. Чтобы весь город слышал.
— А потом? — спросил я.
— Что потом?
— Потом, Ярик, что будет? Вломим дверь — Белозёров побежит к посаднику. Скажет, что на него напали вооружённые люди среди ночи. Без доказательств и суда. И кто в итоге будет виноватым?
— Да плевать мне…
— Мне — нет, — отрезал я. — Сядь и слушай.
Ярослав стиснул зубы, но сел. Княжич умел подчиняться, когда понимал, что перед ним кто-то, кого стоит слушать или когда Ратибор смотрел на него тем самым спокойным и тяжёлым взглядом, каким смотрел сейчас. От него Ярослав затыкался быстрее, чем от любого окрика.
Щука поднял голову.
— Боярин, — сказал он глухо, — скажи слово. Я эту гниду из-под земли достану и притащу тебе в мешке. Мне есть чем расплачиваться за свой залёт, и я расплачусь.
— Знаю, Щука, но глотки резать мы сегодня не будем.
— Тогда что? — Ярослав подался вперёд. — Ждать, пока он второго убийцу пришлёт? Третьего? Сколько ещё, Сашка?
Я отпил воды, поставил кружку на стол и посмотрел на них.
— Белозёров ждёт, что мы сорвёмся, — сказал я. — Его любой вариант устроит. Мы полезем в драку, его серые плащи нас подловят, стража вмешается, и вместо пострадавшей стороны мы станем виноватыми. Погромщиками, бандитами, мятежниками — называйте как хотите. Нас раздавят по закону, и Белозёров даже руки не испачкает.
Повисла тишина. Свечи потрескивали, бросая рваные тени на стены.
— Мы пойдём другим путём, — продолжил я. — Не кулаками. Мы ударим его по единственному месту, которое у него по-настоящему болит.
— По какому? — спросил Ярослав.
— По кошельку. Мы его экономически кастрируем.
Ярослав моргнул. Щука поднял голову. Ратибор чуть наклонился вперёд — первое движение, которое он сделал за всё время.
— Белозёров силён, пока у него есть деньги, — сказал я. — Деньги — это наёмники, подкупленная стража, серые плащи, лавочники, которые боятся слово поперёк сказать. Забери деньги — и наёмники разбегутся, стража вспомнит, кому на самом деле служит, а лавочники прибегут ко мне с поклонами. Гильдия сожрёт собственного главу, потому что купцы не прощают убытков.
Я встал, поморщившись от боли в плече, подошёл к шкафу у стены и достал свёрнутый лист. Развернул его на столе, придавив углы кружками и подсвечником. Карта города — я купил её у писца в Управе ещё на прошлой неделе и с тех пор провёл над ней не одну ночь, расчерчивая маршруты и помечая точки.
— Вот план, — сказал я, разглаживая карту на столе. — Слушайте внимательно. С завтрашнего утра мы начинаем экспансию. Начнём с доставки. Я рассказывал за ужином, но тогда были лишние уши. Сейчас давайте начистоту. Кто считает, что это бред — говорите.
Молчание длилось ровно две секунды.
— Я считаю, — подал голос Ратибор. — При гостях смолчал, не моё дело было лезть, но раз спрашиваешь — скажу. Идея красивая, купцы кивали, слюну глотали. Но купцы кивают на всё, что пахнет новизной, а я привык думать, как это работает в поле, и вот что я вижу: ты собрался гонять пацанов по всему городу с горячими горшками, а у тебя нет ответа на главный вопрос — как ты вообще узнаешь, кому эту еду везти?
— Есть ответ, — парировал я. — Красный вымпел.
— Чего?
— Яркая ткань на воротах, — я улыбнулся. — Хозяин хочет заказать еду — слуга вывешивает красный лоскут. К нему приколота записка с заказом. Наш человек видит сигнал, забирает записку и несет её нам. Всё. Как они узнают, что делать? Мы раздадим листовки — там меню, картинка пиццы, чтобы аппетит нагуляли, и инструкция: «Хочешь есть — вешай красный флаг».
Ратибор помолчал, переваривая. Почесал бороду.
— Мудрено. Это проверять в деле надо… Значит, одни парни снимают записки с флажков и несут тебе. Вы готовите. Потом другие парни несут еду. Так? — я кивнул. — А если флажки просто воровать начнут? Или срывать ради смеха?
— В богатых кварталах не начнут, — твердо ответил я. — Там заборы высокие, сторожа злые и собаки спущены. Лезть через кованую ограду к купцу ради куска тряпки дураков нет. А в кварталах попроще… Флаг — это знак, что человек хочет есть. Сорвать его — значит украсть у соседа ужин. Люди быстро объяснят шутникам, что так делать не стоит. Ну а если где и сорвут — не беда. Клиент выйдет на крыльцо, свистнет, наши бегунки мимо не пройдут.
Щука поднял голову от стола. Весь вечер он сидел мрачнее тучи, придавленный виной за Марго, но сейчас в его глазах начало проступать что-то осмысленное.
— За ужином ты говорил, что бегунками будут слободские, — прохрипел он. — Но ваши парни не знают центр. В богатых кварталах переулков тьма, тупики, проходные дворы. Они там заблудятся и обосрутся при виде первого же стражника.
— Поэтому слободские работают по Слободке и прилегающим районам, — ответил я, проводя пальцем черту по карте. — Угрюмый подберёт ребят, которые этот район знают вдоль и поперёк. В центре побегут твои пацаны, Щука. Мелкие, быстрые, городские. Те, кто знает каждую щель. Каждый бегает по своей земле.
Угрюмый коротко кивнул от окна, соглашаясь. Щука дернулся, будто его ткнули шилом.
— Мои пацаны… — процедил он. — Боярин, моим шкетам по двенадцать-четырнадцать лет. Если серые плащи их прихватят…
— Именно поэтому бегунки работают только на открытых улицах, — перебил я жестко. — Никаких подворотен и мутных дел. Главные проспекты, людные места, свидетели. И давайте сразу проясним: курьеры с едой — это взрослые мужики. Не дети. Здоровые лбы из Слободки и Порта, которые могут за себя постоять, если до них кто-то решит докопаться. Пацаны-бегунки делают одну работу — ищут глазами флаг. Увидел тряпку, сорвал записку и пулей на точку сбора. Всё. Они не таскают деньги, не носят еду. Мальчишка просто бежит по улице. Попробуй докажи, что он работает на Веверина, а не просто играет в салки.