Батя одного хулигана (СИ)
- Какая же вы всё-таки... беспринципная, Крылова, - процедила она сквозь зубы, пряча листок в карман пиджака. - Идите уже к своей дочери. И чтобы духу вашего здесь сегодня не было. С директором я сама всё решу.
- Спасибо, Марианна Григорьевна, - я едва сдержала облегченный выдох. - До понедельника.
Не теряя ни секунды, я развернулась и спустилась в холл. Забрала у охранника свое пальто, накинула его прямо на грязную водолазку и толкнула выходную дверь, шагнув под холодный ноябрьский дождь.
Отступать было некуда.
Я поеду в детский дом. Прямо сейчас. Сяду напротив этой мегеры-директрисы, про которую судачил весь наш школьный серпентарий, и припру её к стенке.
Да, заставить её прямо у себя в кабинете подписать какую-то бумажку о передаче ребенка мне на руки не выйдет - закон так не работает, никаких полномочий у неё на это нет, и она первая поднимет меня на смех. Но у меня был другой козырь.
Я буду давить на ее панический страх перед оглаской и проверками из-за ночного побега. Предложу ей сделку, от которой она не сможет отказаться: она официально скрывает его исчезновение, проводит по внутренним документам, что мальчик лежит с температурой в их изоляторе, и прямо сегодня же, используя все свои связи в опеке, запускает ускоренное оформление «гостевого режима» на мое имя. А если откажется и решит пойти на принцип, заявив в полицию - я пойду прямиком в прокуратуру и департамент образования с заявлением о том, до какого состояния она довела ребенка, что тот хромой сбежал в ледяную ночь.
Уж я-то прослежу, чтобы скандал прогремел на весь город, и от её кресла не осталось даже щепок.
Я заземлю эту ситуацию сама, повязав директрису круговой порукой. А уже потом, когда мы выиграем время, и у меня на руках будут реальные юридические козыри, я приду к Евгению Александровичу. И пусть он тогда орет, злится или влепляет мне выговор за этот самовольный отгул.
Главное, что Феликс будет в безопасности.
Глава 23. Логово мегеры
Глава 23. Логово мегеры
Дождь лил так, словно небесная канцелярия решила окончательно и бесповоротно смыть этот промозглый ноябрьский день в канализацию.
Пока такси, разбрызгивая мутные лужи, везло меня на другой конец города, меня колотила мелкая нервная дрожь. Я то и дело куталась в сырое пальто, хотя в салоне работала печка. Перед глазами стояла оставленная дома утренняя картина: тепло моей маленькой гостиной, запах корицы, тихо работающий телевизор и двое детей. Моя беззаботная Сашка и изломанный Феликс, свернувшийся под пледом, как побитый щенок.
И только сейчас, под монотонный стук автомобильных дворников, мой воспаленный мозг начал подкидывать мелкие, но катастрофически важные детали, на которые я в своей спасительной суете просто закрыла глаза.
Я вдруг вспомнила, как тускло блестел красный глазок камеры наружного наблюдения на фасаде школы вчера вечером - ровно над тем местом у забора, где Рома помогал мне поднимать хромающего Феликса из лужи. Ночная охрана обязана отсматривать периметр и класть рапорт на стол директора каждое утро. А еще Ромка... как он вернулся вчера домой к отцу? Перепачканный в грязи, тяжело дышащий и наверняка очень нервничающий. Гаранин с его рентгеновским зрением и маниакальным контролем просто физически не мог этого не заметить. Добавим к этому мой сегодняшний самовольный побег и экстренную бумажку об отгуле, всученную завучу Шипицыной прямо посреди коммунальной аварии...
Если Евгений Александрович вынырнет из своего затопленного подвала и сложит эти два факта, он позвонит сыну и вытрясет из него правду за тридцать секунд.
Но отступать было поздно. Именно ради этих мальчишек я сейчас ехала прямиком в пасть к самой настоящей гиене.
Здание детского дома встретило меня угрюмым серо-желтым фасадом за высоким забором, похожее чем-то на тюрьму. Стоило мне толкнуть тяжелую входную дверь, как в нос тут же ударил неистребимо казенный запах - густая смесь дешевой хлорки, застарелой сырости и перекипяченной капусты. Контраст с моим домом был настолько разительным, что у меня рефлекторно сжался желудок.
Как здесь вообще можно было жить? Как Феликс терпел это изо дня в день?
- Женщина, у нас неприемный день! Карантинные мероприятия! - недовольно рявкнула массивная вахтерша из своей стеклянной будки, когда я целенаправленно подошла к турникету.
Я достала из сумки свое раскрытое рабочее удостоверение и приложила его к стеклу так, чтобы она четко увидела фотографию и красную печать.
- Я из тридцать восьмой школы, - произнесла ровным, хорошо поставленным учительским тоном. - У меня экстренное дело к вашему руководству. Вопрос касается безопасности одного из ваших воспитанников и не терпит отлагательств. Откройте, пожалуйста.
Уверенность, официальный тон и упоминание безопасности ребенка сработали безотказно. Вахтерша растерянно моргнула, пробормотала себе под нос что-то невнятное, но кнопку всё-таки нажала. Турникет послушно щелкнул, пропуская меня внутрь.
Я поднялась на второй этаж, заставляя себя дышать медленно и глубоко. Адреналин, конечно, бушевал в крови, требуя сорваться на бег и ворваться в кабинет с криками, но я прекрасно понимала: если вести себя как сумасшедшая истеричка, то меня просто выставят вон с охраной, и Феликсу я ничем не помогу. Здесь нужна выдержка. Я - педагог, а не героиня боевика.
В приемной меня попыталась притормозить молоденькая испуганная секретарша.
- К Эльвире Эдуардовне нельзя! У нее сейчас работа с документами, она просила не беспокоить...
- Ничего страшного, я возьму ответственность за это вторжение на себя.
Я мягко, но непреклонно обошла растерянную девушку и, не давая ей времени на возражения, открыла массивную дубовую дверь. А затем сразу же плотно прикрыла ее за собой, чтобы отрезать нас от лишних ушей в приемной.
Кабинет оказался неожиданно просторным и обставленным с показной роскошью, которая резала глаз и совершенно никак не вязалась с облезлой краской и стойким запахом хлорки в коридорах самого детдома.
А за огромным полированным столом сидела она. Эльвира Эдуардовна.
Женщина, из-за которой наша железная завуч Шипицына скрипела зубами от ревности, торжественно объявляя всем новеньким, что место рядом с директором давно и прочно занято. И та самая мегера, которую маленький Рома метко окрестил «мерзкой и скользкой жабой», намеренно издевавшейся над его лучшим другом.
Правда, на жабу она совершенно не походила. Это была ухоженная женщина лет сорока пяти, прекрасно знающая себе цену. Идеальная салонная укладка волосок к волоску, строгий дорогой костюм, подчеркивающий фигуру, безупречный маникюр и неприятно-оценивающий прищур холодных глаз.
Директриса медленно оторвалась от каких-то бумаг, и ее тонкие губы скривились. Она явно была раздражена беспардонным появлением в своей личной вотчине постороннего человека.
- Вы вообще кто такая? - процедила она ледяным тоном, откладывая ручку в сторону. - И кто вам позволил входить сюда без доклада? Немедленно выйдите вон.
Я спокойно подошла к столу и, не дожидаясь приглашения, опустилась в массивное кожаное кресло для посетителей. А затем посмотрела ей прямо в глаза.
- Меня зовут Ангелина Андреевна Крылова. Классный руководитель из школы, где учится Рома Гаранин, - сухо представилась я. - И я пришла сообщить вам, что ваш воспитанник Феликс сейчас находится у меня.
Глаза директрисы сузились. Идеальные брови дрогнули, поползли вверх, но она быстро взяла себя в руки. Лишь пальцы с безупречным маникюром чуть крепче сжали край столешницы.
- Вот как, - медленно протянула она с обманчивой мягкостью, словно пробуя эту новость на вкус. - Значит, наш бегунок прибился к вам. И что же вы с ним делаете, Ангелина Андреевна? Прячете государственного ребенка?
«Наш бегунок... »
Я мысленно уцепилась за эту фразу и за то, как внешне спокойно она прозвучала.
И мне вдруг стало совершенно ясно, почему вахтерша внизу орала про внезапные «карантинные мероприятия» и строго неприемный день. А сама директриса сидит в своем роскошном кабинете, перебирает бумажки и не обрывает телефоны дежурной части.