Растворенные

– Я была церковным старостой в этом городе более сорока лет, ты же не хочешь, чтобы я оставила эту работу из-за того, что у нас появился новый пастор?
Эрнст недовольно посмотрел на нее и стал громко барабанить пальцами по столешнице.
– Эта церковь была нашей более шестидесяти лет, а теперь мне надо просто взять и принять то, что от моего служения осталась лишь должность церковного старосты.
  
Мона снова повернулась, резко поставила пару тарелок в раковину и включила воду.
– Ты сейчас идешь в церковь? – спросил Йоханнес мать, которая стояла к нему спиной.
– Наверное, пора открыть дверь для прихожан, – сказала она, не поднимая глаз от раковины. – Если органист закончил репетировать.
– Я с тобой, – сказал Йоханнес.
– Сейчас? – спросила она, стряхнув воду с тарелки и поставив ее на сушилку у раковины. – А как же Ольга?
– Я хочу услышать, сказали ли они еще что-нибудь Беате, прежде чем поеду в дом престарелых.
– Беата… – скривился Эрнст, опустив уголки губ, – священник-хиппи, готовая подавать прихожанам спагетти? Неужели правда, что церковь только такое и может предложить в наше время? Короткую службу, развлечения и еду?
Мона ласково положила руку на плечо отца.
– Не надо так волноваться. Это вредно для здоровья.
Он недовольно смотрел прямо перед собой.
– А эти ее прозрачные платья, это же неприлично!
Он решительно повернулся к Йоханнесу.
– Мне все равно, как ты это сделаешь, но ты должен вернуть нам эту церковь. Мы не можем допустить, чтобы эта невежественная женщина вещала с кафедры в нашем приходе.
– Ладно, ладно, – устало сказала Мона, слегка сжав плечо отца. Оно было костлявым и крепким. – Я вернусь к ужину.
Эрнст кисло посмотрел на Йоханнеса, который поднялся, чтобы пойти с Моной.
– Тебе не стоит внимательно изучать ее проповедь. Приходской совет заметит, если будут какие-то мелкие ошибки!
– Я делаю все, что в моих силах, дедушка, – негромко сказал Йоханнес, пытаясь избегать взгляда Эрнста.
– Нет, – твердо сказал тот. – Не делаешь, иначе бы ты не потерял церковь.
– Довольно, – вмешалась Мона. – Пошли.
Йоханнес вышел через заднюю дверь и оглядел двор и обшарпанные сараи, а Мона в это время нашла свою сумку и переобулась в уличную обувь. Во дворе разгуливал один из их теперь уже слишком многочисленных павлинов. Он издал длинный, пронзительный крик. Двое других, прохаживавшихся поблизости, ответили ему. В свое время его прабабушка и прадедушка купили пару этих экзотических птиц, и с тех пор они терроризировали окрестности своими криками.
Мона взяла сына под руку, и они пошли между хлевами к узкой дорожке за их домом, которая вела к пасторскому саду и церкви.
Йоханнес шел по высокой траве, а Мона пошла по тропинке, которую Эрнст протаптывал между фермой и церковью в течение шестидесяти лет. Тропинка была узкой. Ее утоптал тяжелыми шагами один человек. Он ходил здесь день за днем. Год за годом. Десятилетие за десятилетием.
– Думаю, папа никогда не простит нас за всю эту историю с церковью, – грустно сказала Мона.
– Да, не простит.
Йоханнес посмотрел на большой резервуар для навозной жижи, стоявший на поле справа от них. У него были мощные бетонные стены, а над ними был натянут толстый прорезиненный брезент. Запах навозной жижи слегка бил в нос. Перед резервуаром лежала пара жирных свиней. Всего они держали одиннадцать.
– Если бы только он хотя бы в чем-то мог быть как ты, – продолжала она. – Ты быстро простил приходской совет и умеешь налаживать отношения с Беатой.
Йоханнес устало вздохнул. Под его ботинками ломалась сухая трава. Мона крепко схватила его за руку.
– Ты слышал об этой пропавшей женщине?
– Нет.
– Могильщик рассказал мне вчера вечером. Я вспомнила ее имя, это она писала в нашей газете о преподавании религии в школе и вообще об этой теме.
Йоханнес усмехнулся.
– И что с ней случилось?
– Понятия не имею. Хеннинг просто сказал, что дети этой женщины провели с Беатой большую часть вечера, а Питер в это время помогал мужу искать ее.
– Они поссорились? – спросил Йоханнес.
– Да, наверное, так и есть, – кивнула Мона и отвернулась. – Но сегодня утром в городе было много полицейских.
На фоне серо-голубого неба церковь казалась особенно светлой, особенно красивой. Как только Йоханнес прошел через низкие двери, он услышал орган и всем телом почувствовал звуки. Затем он медленно пошел в сторону алтаря и сел позади единственного находящегося в церкви человека. Он слегка наклонился вперед.
– Вы находите успокоение?
Клаус медленно повернулся к нему, его изможденное лицо говорило само за себя.
– Нет.
Йоханнес заботливо положил руку ему на плечо.
– Я сочувствую вам и буду молиться за вас сегодня вечером.
* * *
Нассрин пошевелила плечами.
– Больно? – спросила Дея.
Девушка подняла на нее взгляд.
– Нет.
– Это от кайтинга?
В юности Дея немного занималась серфингом и до сих пор помнила полное онемение под лопатками, которое проходило не сразу.
– Нет, мне не больно, – повторила Нассрин.
– Ладно, не больно – так не больно, но я могу определить перетренированное плечо, когда вижу его, – сказала Дея и добавила: – Позаботьтесь о себе. В конце концов, нам всем важно, чтобы мы были в отличной форме, верно?
Нассрин опустила взгляд.
– Для того чтобы сидеть за столом и кликать мышкой, у меня прекрасная форма, – парировала она.
Дея собралась было поставить ее на место, но потом, взглянув на молодую коллегу, засомневалась, стоит ли это делать. Она немного наклонилась над столом и, чуть понизив голос, произнесла:
– Вы просто должны понять, что надо немного больше идти навстречу людям, если вы хотите добиться успеха в нашей системе. Разговаривайте с коллегами. Общайтесь с ними. Если вы планируете сделать здесь карьеру и мечтаете подняться по карьерной лестнице – откройтесь. Не замыкайтесь в себе. Ведь правильно говорят, что, прежде чем начать ходить, нужно научиться ползать. Вы, молодые, всегда так спешите, что хотите успеть все в два раза быстрее. Наберитесь терпения и впитывайте знания. Учитесь у нас.
– Сложновато учиться, когда тебя не подпускают к расследованиям, – сказала Нассрин, пристально посмотрев Дее в глаза.
Дея вздохнула и развела руками.
– Недовольство непродуктивно. Уж поверьте мне, я была такой же, и посмотрите, где я сейчас!
– А разве вы не сами захотели работать здесь? – спросила Нассрин. Она никак не могла понять – Дея пытается ее ободрить или это она решила сделать ей выговор?
– Да, вы правы, – вздохнула Дея. – В конце концов, я сама выбрала это место работы. Просто я пытаюсь сказать, что все лучше складывается у того, кто восприимчив и доброжелателен. Никто не любит недовольных баб.
– По-вашему, я такая и есть? – вырвалось у Нассрин. – Недовольная баба?
– Ну что вы, я так не говорила, – быстро ответила Дея, подумав, что вот этого ей точно не нужно – чтобы молодые начали жаловаться на нее руководству за то, что она их принижает. – Это я вела себя как недовольная баба. Вот что я пытаюсь сказать. Никакого толку в этом нет. И никогда не будет. Так что поберегите себя, перестаньте чувствовать себя отвергнутой и обиженной, и тогда вас начнут привлекать к расследованиям.
Она махнула рукой в сторону окна, куда-то в пространство.
– Может быть, нам имеет смысл узнать друг друга поближе?
Нассрин с некоторым недоумением посмотрела на Дею и спросила:
– А как там продвигается с Томмерупом?
– Это просто черт знает что такое, – ответила Дея, повернувшись к своему столу.
  
Она взяла в руки несколько листков, затем отбросила их в сторону.
– Вообще, не знаю, есть ли дело, но похоже, жена этого Клауса действительно исчезла.
Нассрин встала и подошла к столу Деи.
– Лиам поехал туда, – продолжала Дея. – Они разговаривают с мужем и собираются обыскать дом… Ну, вы понимаете.