Растворенные

– Мама, – крикнула Силье, щурясь от солнца. – Что мне нарисовать?
– Может быть, кролика? – предложила Беата.
Девочка кивнула и спросила:
– А сестренка умеет рисовать?
Беата положила руку на живот.
– Иногда мне кажется, что она там уже рисует, но, думаю, пройдет еще несколько лет, прежде чем вы сможете рисовать вместе. Ты ведь будешь ей помогать?
– Конечно.
Силье серьезно посмотрела на мамин живот.
  
– Я хочу нарисовать картинку для сестренки.
– Очень хорошо, дорогая.
– Как ты думаешь, она любит кроликов?
– Мне кажется, она их обожает.
Беата барабанила пальцами по стопке старых церковных журналов, лежащих на столе. Новый дом для священника был построен семьдесят лет назад, и об этом она должна написать статью в следующий номер журнала. Ни пастор, которого она сменила, ни его дед не жили в старом доме. Она подумывала, что надо бы поговорить с ними, но не могла собраться с силами. Они не проявляли особенного расположения к ней, с тех пор как она стала пастором после Йоханнеса, словно это она его выгнала, а не прихожане приняли решение, что надо привлекать новых, современных людей.
Она отложила в сторону журналы, когда в дверях, ведущих в сад, появился Питер вместе с Клаусом.
Несчастный муж Шарлотты Лаурсен выглядел как придавленная кошкой мышь. Остатки самообладания, за которые он цеплялся накануне, бесследно испарились за ночь. Она встала им навстречу.
– Привет, Клаус. Есть какие-нибудь новости?
– Шарлотта не вернулась, – сказал Клаус сухо. – И похоже, полиция наконец-то сообразила, что все серьезно.
– А дети? – осторожно спросила Беата. – Как они?
– Они у моих родителей, – не сразу ответил Клаус.
Питер, казалось, был смущен оттого, что стал свидетелем депрессии другого мужчины. Он немного постоял, переминаясь с ноги на ногу, и пошел назад в дом.
– Пойду-ка я дальше заниматься делами.
Беата кивнула и показала Клаусу на садовый стул.
– Сядь, пожалуйста.
Она взглянула на Силье, которая увлеченно рисовала, не замечая их.
Клаус тяжело опустился на стул.
– Не понимаю, как быть.
– Не давай себе распускаться, – быстро ответила Беата. – И ради себя самого, и ради детей.
Она замолчала, ей тяжело было смотреть на сломленного горем человека. Подбородок у него подрагивал, руки тряслись.
– Я слышала, что полиция сегодня взялась за дело, прочесали все у спортивного комплекса.
– Да, с собаками и всякой техникой, но боюсь, что слишком поздно, ведь прошли уже целые сутки. Насколько я знаю, они еще собираются поговорить с учителями и учениками из школы Шарлотты. – Он закрыл лицо руками. – Страшно даже представить, если с ней что-то случилось…
Беата почувствовала, как внутри у нее все сжалось.
– Если тебе понадобится помощь, обращайся, Клаус. Ты можешь положиться на нас с Питером, да и детей мы можем взять к себе на несколько дней, нам это нетрудно.
– Спасибо.
Беата вздрогнула, когда именно при этих словах снова появился Питер, и Клаус поднялся со своего стула.
– Что там еще? – воскликнула она недовольно, но тут же пожалела о своем раздражении. Ведь надо беречь друг друга. Всегда.
– Там пришли из дома престарелых, – сказал Питер. – У входной двери стоит какая-то женщина. – Он бросил взгляд на Клауса. – Что ей сказать?
– Ты не пригласил ее в дом?
– Она отказалась войти.
Беата встала и прошла мимо него. От Питера пахло каким-то моющим средством. Наверное, вытер лицо той же тряпкой, которой мыл машину.
– Поговори пока с Клаусом, – шепнула она ему.
На улице стояла молодая темноволосая женщина. Беата узнала ее, она работала помощницей по уходу в доме престарелых «Сюдмарксгорен».
– Добрый день.
Женщина застенчиво улыбнулась и бросила взгляд через плечо.
– Ваш муж предложил мне зайти в дом, но мне было как-то неловко.
– Да что вы, не стесняйтесь.
Беата заметила, что она оглядывается на их машину.
Питер оставил ее с открытым багажником, из которого торчали трубка и насадка пылесоса. Она собралась было сказать, что они с Питером не женаты, но передумала.
– У вас кто-то умер?
– Нет-нет, – ответила молодая женщина. – Дело не в этом.
– Может быть, все-таки зайдете?
– Нет, я ненадолго, мне просто надо было выговориться, и я решила поехать к вам, чтобы не обсуждать все по телефону.
Беата кивнула.
– Дело в Ольге, – продолжала молодая женщина. – Она отказывается от еды, и я не знаю, помните ли вы, что она когда-то так же отказывалась от таблеток?
– Конечно, помню, – задумчиво ответила Беата и положила руку на живот. Ребенок толкнулся. – Что вы думаете делать?
– Мы несколько дней пытаемся что-то сделать, но она совсем перестала есть и не слушает никого из нас.
– Она и меня не слушала тогда, когда стала отказываться от таблеток, – заметила Беата.
– Да, не слушала, – тихо сказала женщина. – Но, может быть, Йоханнес или Эрнст могут поговорить с ней?
Беата горестно воздохнула.
– Да, тогда Йоханнес уговорил ее пить таблетки, так ведь? Почему вы не обратились прямо к нему?
И снова она почувствовала свою несостоятельность по сравнению с прежним пастором. И с тем, кто был пастором до него. Дедушка и внук, они были пасторами в Томмерупе с незапамятных времен. И хотя она уже четыре года была пастором в городе, люди все равно обращались к прежним священникам.
– Йоханнеса не было дома, а Эрнст лег спать после обеда.
Беата почувствовала полную безысходность.
– Я обязательно свяжусь с ними. Конечно, Ольга должна есть. Йоханнес приедет и поговорит с ней, я обещаю.
Беата попыталась изобразить улыбку. Ей надо будет позвонить Йоханнесу, а если он не ответит, то его матери – Моне. Но сначала ей надо заняться Клаусом. Она предложит ему сходить в церковь, где сейчас как раз репетирует органист. На нее саму звуки органа всегда действовали успокаивающе.
* * *
– Йоханнес!
Мона посмотрела на двух мужчин, которые сидели каждый со своей чашкой за столом, покрытым клетчатой клеенкой. Солнце пробивалось сквозь цветные полоски занавесок, рисуя квадратные пятна на стенах комнаты с низкими потолками.
– Это тебе звонят. Из церкви.
– Из церкви? – переспросил Йоханнес и посмотрел на деда.
Он, похоже, почувствовал облегчение.
– Она сама ни на что не способна, – сказал Эрнст как-то возбужденно и пожал плечами.
– Это точно, – согласился Йоханнес, подняв трубку старого стационарного телефона на кухне.
Он откашлялся.
– Йоханнес слушает… Да… Да-да… Да, конечно… Я поговорю с ней, не беспокойтесь. Не стоит меня благодарить.
– И что? – воскликнул Эрнст, когда Мона положила трубку на место.
Его седые волосы торчали в разные стороны. Узкое, с натянувшейся кожей лицо было изрезано морщинами. Он сурово посмотрел на Йоханнеса.
– Почему ты всегда идешь на поводу у этой женщины?
– Речь идет об Ольге, – объяснил Йоханнес. – Она отказывается от еды, и они считают, что мне надо бы поговорить с ней.
– Не понимаю, зачем приходскому совету нужен такой пастор, – недовольно заметил Эрнст. – Даже какая-то старушка не может рассчитывать на ее помощь. Конечно, надо было оставить Йоханнеса.
Он гневно махнул рукой в сторону дочери, как будто она одна несла ответственность за решение приходского совета.
– Я и голосовала за Йоханнеса, – тихо сказала Мона, стараясь не глядеть на отца, но при этом не спуская взгляда со своего взрослого сына. – Ты прекрасно это знаешь.
– Уже даже не знаю, что и думать, – пробурчал Эрнст. – Вы оба вечно толчетесь на пасторском дворе. Можно подумать, вы позабыли, что у меня отобрали мою церковь.
  
– Папа, да хватит уже, – взмолилась Мона.
Она не сводила глаз с сына, но Йоханнес не пришел ей на помощь. Тогда она повернулась и пошла к кухонному столу, остановилась на минуту, стоя спиной к ним, а потом выпрямилась и обернулась к отцу.