Обратный отсчёт 2 (СИ)

Лорис и Игнатьев приняли виноватый вид и приготовились внимать.
— Государство взяло на себя тяжкую миссию выкупа. Но сколько оно намерено получить обратно? Полтора миллиарда! И долг этот разверстан не только на крестьянина, получившего землю, но и на детей его, и внуков, и правнуков! Погашение выкупных платежей должно продлиться до середины 1930-х! А казна получит вчетверо больше затраченной суммы. Вот где корень зла! Вот где попранная справедливость! Вот с чем я намерен покончить — решительно и бесповоротно. И вообще, хочу зайти намного дальше, чем могут придумать сведущие люди и умные головы в МВД. До максимума, который мы можем себе позволить. Причем во всем. И в снижении суммы выкупа временнообязанных. И в общем снижении долга крестьян за выкуп. И в разрушении общины, отмене круговой поруки, выдаче крестьянам паспортов. И в помощи в приобретении крестьянами земли. И в мерах содействия переселению…
  
— У нас есть такой проект! — вдруг выпалил Лорис. — Мы на всякий случай подготовили несколько вариантов. Только боюсь, его не пропустит Госсовет.
— К черту Госсовет! — рубанул я рукой. — И твои, граф, подготовительные комиссии — тоже к черту. Пусть занимаются реформой местного самоуправления. Я не против дать земствам и городским думам максимум прав в решении местных задач. Школы, больницы, дома призрения, водопроводы, канализация, озеленение — посмотрел на них во время поездки и понял, что с этим можно работать. Но крестьянский вопрос мы им не отдадим. Поддерживаю идею Николая Павловича насчет Земского собора. Через год соберем его и вынесем на утверждение готовую программу. В виде Манифеста.
Игнатьев счастливо ахнул, Лорис надулся и комкал в руках накрахмаленную салфетку.
Я поднял вверх палец и отчеканил:
— Подчеркиваю: на утверждение! А не на обсуждение! Заслушали доклад правительства и одобрили. А чтоб прошло без сучка и задоринки, половину депутатов изберем от сельских обществ. Не меньше половины! Как и предложил Николай Павлович, три с половиной тысячи делегатов. И тех, кого будут выбирать общины, отберут сельские исправники. Чтобы благонадежные были, без левых выкрутасов.
— А кто зачитает доклад правительства? — вкрадчиво осведомился Игнатьев, счастливый от такого поворота.
— Как — кто? Граф Лорис-Меликов, конечно.
Как в воду опущенный министр внутренних дел немного воспрял, посветлел лицом, перестал терзать салфетку.
— А я? — жалобно простонал Игнатьев, уже видевший себя премьером.
— А ты, как министр государственных имуществ, плотно занимаешься подготовкой и проведением переселения.
Оба министра повесили головы. Их внутренняя борьба за лидерство принесла им то, что не хотел ни один из них. Разделяй и властвуй — этот принцип я знал хорошо и активно использовал.
— Ваше величество! Вопрос не по теме, — с видом ученика-троечника обратился ко мне Лорис.
— Слушаю, — кивнул его милостиво.
— Серьезные проблемы возникли у уважаемого человека. Статский советник Поляков. Просит проявить милость.
— Самуил он, а не Поляков, — злобно бросил Игнатьев. — Пора жидов по всей России поприжать. Своей экономической деятельностью только бесят честный православный народ. Я с цесаревичем говорил. Он поддерживает.
Кровь бросилась мне в лицо.
— Смысл Империи, Николай Павлович, заключен в том, что она защищает всех своих подданных без различия происхождения, исповедания и прочего. Всех! Так что заканчивай с антисемитизмом, рассержусь. Сегодня евреи, завтра цыгане или поляки. Так и раздергаем почву под ногами. А ты, Лорис, мне про эту свинью Полякова даже не заикайся. Статский советник, как же. За какие заслуги? Менделеев вон, коллежский советник. Как мог обскакать вор и лихоимец светилу науки⁈ Стыдоба!
Неожиданно меня осенило.
Я наклонился к Лорису, сделав лицо пострашнее.
— А ну-ка как на духу! Абаза просил похлопотать?
Смущенный и растерянный граф отпираться не стал.
— Просил. Их связывают совместные железнодорожные дела.
— Не понял. Абаза что, тоже из этих, из «чугунщиков»?
— Александр Агеевич вместе с бароном Унгерн-Штернбергом является концессионером Харьковско-Кременчугской дороги.
Как же мог я забыть⁈ От расстройства даже хлопнул себя по лбу.
— Немедленно подготовить указ о запрете совмещать должности государственные и в руководстве частных компаний.
— У нас тогда Государственный совет будет состоять из одних банкротов, — натужно рассмеялся Игнатьев, переглянувшись с Лорисом.
— Что ж, тем послушнее будут наши сенаторы. Привыкли, понимаешь, и ртом, и жопой хапать! Мы еще обяжем всех чиновников подавать ежегодные декларации о доходах. А Черевин их будет проверять.
Моя грубость вкупе с крышесносным предложением загнала министров в состояние, близкое к панике.
— Я тогда за жизнь генерала не дам и ломаного гроша, — проворчал Игнатьев, еще не зная, насколько близко к истине окажется его пророчество.
 Глава 20 
Не прошло и двух недель после моего возвращения из поездки по России, как прямо в здании на Фонтанке посетитель попытался застрелить генерала Черевина.
Я понимал, что после 1-го марта без продолжения борьбы и жертв не обойдется. И первым объектом атаки полагал Георгия Порфирьевича Судейкина. Народовольцы уже знали, кто больше всех виновен в их неудачах и мечтали о мести. Кто, как ни Судейкин, разнес в пух и прах Исполнительный комитет «Народной Воли»? Кто, как ни он, заставил забиться под плинтус уцелевших? Заставил их дрожать за собственную шкуру? Он внес разлад в революционную среду и посеял страшную мысль, что личная свобода и даже жизнь отщепенцев, связанных с террором даже косвенно, всецело находится в руках особого инспектора сыскной полиции (такую исключительную должность придумали для него). Двойные агенты, периодические провокации, утонченные методы сыска и дознания — все это обрушилось на расслабившихся при графе Лорис-Меликове подпольщиков.
Привычка к индивидуальному террору не могла не породить в их среде мысль о необходимости устранения Судейкина. Уберем его, и снова будем на коне — такая идея буквально напрашивалась. Ничего умнее, кроме мести, эти господа-товарищи придумать не могли.
Их зашоренность, конечно, потрясала. Но мне от этого не легче. Я откровенно боялся за жизнь своего лучшего сыскаря и предупредил его, чтобы не особо доверял Дегаеву.
— Поиграю с ним, потом ликвидирую чужими руками, — откровенно поделился со мной своими планами Георгий Порфирьевич.
— Об одном прошу, — настаивал я. — Никаких встреч на конспиративных квартирах. Только в закрытых каретах. И приняв все меры безопасности.
Судейкин посмеивался.
Напрасно.
Он очень быстро убедился, что и его жизнь висит на волоске.
Завербовал некую девицу. Та в лучших традициях детективной драмы решала, что всех умнее. Внешне согласившись на сотрудничество и получив свободу, она сообщила товарищам по банде, что ее завербовали. Те решили сделать из нее шахидку. Да-да, к великому моему удивлению, идея живой бомбы женского пола первой пришла в голову нашим страстным борцам с ненавистным царизмом.
На их беду такого опытного взрывника, как Кибальчич, у них не было. Тот, кого привлекли к созданию бомбы, оказался на редкость криворуким. Что-то намудрил со взрывателем, и в итоге «черная вдова» революции, напялив на себя бомбу, не прошла и двух шагов по улице, где ее ждал Судейкин. Ее разнесло в клочья от случайной детонации.
  
После этого афронта вся группа боевиков бесследно исчезла. Не сбежала. Их перебили и сожгли на даче в пригороде Петербурга. Без малейшей жалости.
— А я тебя предупреждал, — отчитывал я Судейкина. — По краешку прошел. Заканчивай с геройством.
— У меня все под контролем, — оправдывался он, но было видно, что его проняло.
Одно радовало — то, как он оперативно расправился с негодяями.