Обратный отсчёт 2 (СИ)

В общем, Россия, как пострадавший от бури с запада корабль, постепенно приходила в себя, поправляя такелаж. Мамкиных революционеров мы давали по всем фронтам. Благодаря пропаганде в обществе на них уже смотрели как на бешеных псов, и недалек был тот день, когда можно будет с уверенностью сказать: с внутренней крамолой покончено раз и навсегда.
Даже за границей. В Париже местные апаши, эти люди дна самого бандитского толка, почему-то устроили охоту на русских социалистов. В темной подворотне прирезали того самого Гартмана, которого отказалось выдать французское правительство. Подозревали руку Петербурга, но доказать ничего не смогли. Там начал действовать новый агент, некто Рачковский. Завербованный после ареста в 79-м, он горел желанием доказать, что готов приложить все силы, чтобы окупить казенный оклад от нашего МВД. На карьеру рассчитывал. Способный господин!
  
С генералом Черевиным вышло все по-иному. Он-то к борьбе с русским террором отношения не имел. И тем не менее, его чуть не ухлопали. Спасла его решительность. И чистая случайность.
Дело было так.
В пасмурное августовское утро, когда проливные дожди укутали Петербург серой кисеей, как чадра прячет хорошенькое личико красотки из гарема, в приемную МВД на Фонтанке, 16, зашел молодой человек. Он закрыл зонтик, стряхнул с лица капли и, слегка смущаясь, попросил о встрече с товарищем министра внутренних дел дежурного офицера.
— Имею важные сведения касаемо проводимого его превосходительством расследования. Сообщить могу исключительно с глазу на глаз.
И его проводили к Черевину!
— Вы там вообще что ли без охраны? Заходи любой, стреляй, взрывай? Какой позор для охранителей! — зверствовал я, когда Черевин и фон Плеве докладывали мне о происшествии, слегка ударившись в поэзию. — Что дальше-то было?
Дальше случился водевиль. Визитер полез в карман за револьвером, не зная, куда деть зонтик. В двух соснах запутался. Петр сообразил, что дело нечисто. Подскочил, схватил придурка за руки, закричал, призывая на помощь.
Прибежавшие адъютант и жандарм-охранник скрутили горе-террориста. Прямо из кабинета товарища министра препроводили в камеру предварительного заключения, благо все рядом, в том же комплексе зданий.
— Да уж, вы все друг друга стоите — что жертвы, что преступники. Такие же растяпы. Но… Душевно рад за тебя, Петр Александрович, — подошел и крепко обнял.
Генерал расплылся в улыбке, довольный оказанным знаком внимания.
«Ох, ну ничего себе, — пронеслось у меня в голове. — Ведь в 94-м по дороге к Байдарам Черевин сказал мне, что заслужил похвалу от царя после покушения на него зимой 81-го. Интересно история крутанулась. Покушение, похвала — это повторилось, только случилось раньше».
Плеве осторожно кашлянул.
— Что?
— Есть нюанс.
Я чуть не заржал, вспомнив неприличный анекдот.
Плеве, не понимая, что меня развеселило, объяснил:
— Стрелявший из выкрестов.
Смеяться тут же расхотелось. Только этого не хватало! Хотя чему удивляться? Черевин плотно взялся за банкиров-евреев, вот и прилетела ответка.
— Опасаешься погрома в Петербурге? — догадался я о причинах беспокойства директора Департамента полиции.
— Да. Если полезут слухи, за Мариинским театром заполыхает.
Он имел в виду еврейский квартал, раскинувшийся за театром и Литовским замком, где синагога, семисвечники в окнах и прохожие в длинных черных сюртуках и высоких бархатных камилавках. Еще больше представителей диаспоры обитало за Сенной площадью. Тысячи евреев проживало ныне в столице, и все благодаря либеральной политики Александра II. Хорошо же его, то бишь теперь меня, отблагодарили юные сыны Израилевы, подавшиеся в террористы. Эти из той породы, про кого говорят: дай палец, руку откусят.
— Гасите слухи, нам беспорядки не нужны, — со тяжким вздохом приказал я. — А к банкирам разрешаю применить самые суровые методы дознания. Действуй жестче, Петр Александрович.
— Да куда уж жестче? Поют как канарейки. В том числе, про покровителей своих. Сдали с потрохами графа Дмитрия Толстого, губернаторов Ивана Дурново и Комиссаржевского. Даже великого князя Николая Николаевича Старшего — получил за протекцию двести тысяч рублей. Есть и намеки, что моряки-адъютанты генерал-адмирала помогали вывозить золото банкира Френкеля за границу в опечатанных портфелях.
Последнее было неожиданно. И очень неприятно. Эх, Костя, Костя, и ты туда же! Мафия, настоящая мафия!
— Выкуп предлагают за себя? — увел разговор в сторону, чтобы не сорваться.
— Пока держатся.
— Интересно, кто же придет от них с предложением? И как скоро?
Ждать долго не пришлось.
30-го августа, в день моего тезоименитства, в потоке поздравителей оказался Гораций Осипович Гинцбург, гессенский барон, действительный статский советник, купец первой гильдии и… бессменный глава еврейской общины Петербурга. Личность довольно примечательная и лояльная к власти. Достаточно сказать, что он выдал правительству во время турецкой войны беспроцентный займ в десять миллионов. У Черевина к нему не было претензий.
— Ваше Величество! Не осмелившись явиться с подарком, счастлив сообщить, что еврейская община Петербурга жаждет заказать у скульптора Марка Антокольского вашу статую. Вы к его работам отнеслись со всей благожелательностью, даже приобрели его «Ивана Грозного». Дозволен ли будет заказ вашего святого изображения?
— Заказывайте, — махнул я рукой. — Когда ждать?
— Сожалею, но вовсе не скоро. Нам еще предстоят долгие переговоры.
Забавно. Все по канону. Приходим в гости не с подарком, а его обещанием и уходим с тортом.
— Все еврейские общины родного отечества, — заливался соловьем барон, — не перестают молиться за ваше здоровье и возносят хвалу высшим силам, подарившим нам такого царя. Не только Освободителя, но и Защитника. Предотвращение погромов, охранение жизни и собственности моих единоверцев есть та милость, что наполняют наши сердца радостью и надеждой.
— Давай, Гораций Осипович, ближе к телу… тьфу… ближе к делу. Ты мне лучше объясни, как так получается? Я к вам со всею душой, а среди террористов одни «маны». Мне Игнатьев говорит: на каждого православного мирянина среди смутьянов по три жидовина. Врет, конечно, меньше, но суть от этого не меняется. Если дальше так пойдет, то и прав окажется. Что за дела? Приговор мой таков: или вы в своей общинке — от столицы до Одессы — наводите порядок и приструните молодежь, или я цепных псов с поводка спущу. И лежит тогда дорога твоим братьям в Палестину. Или в Америку, где вашего брата в рестораны не пускают и в квартирах в приличных районах отказывают. Перспектива ясна?
— Да что же нам делать? — всплеснул руками растерявшийся Гинцбург, совершенно растеряв присущую ему барственность. — В любом стаде паршивая овца найдется.
— А вы стадо? — нехорошо прищурился я. — Или крепко спаянное сообщество? Воровать у казны кагалом у вас хорошо выходит. Раз так, значит, и юнцов своих со взором горящим сможете в крепком кулаке удержать. А не сможете, дружбе конец! Услышал меня?
Побледневший Гинцбург не знал, что ответить. Не такого приема он ждал.
— Касаемо железных дорог… — неуверенно завел он разговор о самом с его точки зрения главном.
— В казну, — отрезал я. — За малую долю. Процентов двадцать дам. Тогда выпущу из тюрьмы фигурантов. И чтобы ноги их в России не было.
  
— Но суд…
— В Черевина стрелять — о присяжных не вспомнили. Так и у нас револьверы найдутся!
У барона от моих слов голова кругом. Взгляд унесся куда-то вдаль. Поди вспомнил, как из Испании евреев выгоняли без порток.
— Успокойся. Я драконовских законов не хочу. Консенсус с властью — это понятно?
— Понятно, государь.
— Вот и ступай и передай своим. Хотите в Империи жить под охраной закона, соблюдайте ее законы. А если нет, получите государственный беспредел. Я все сказал!