Лекарь Империи 16 (СИ)
Я видел, как это происходит, и внутри меня расслабилось то судорожное напряжение, которое сжимало грудь с момента, когда пинцет вошёл в миксому как в масло, — отпустило. Потому что я видел: работает. Ордынская делает то, что не может ни один инструмент в мире. Она собирает разваливающуюся опухоль обратно в единое целое и держит её.
— Давление в тканях? — спросил я, потому что перестараться с уплотнением тоже опасно: слишком сильное биокинетическое поле могло повредить стенку предсердия или раздавить хрупкие нити хорд, идущие к митральному клапану.
— Минимальное, — ответила Ордынская. Голос чуть глуше обычного, потому что часть сознания занята полем, и на разговор остаётся меньше ресурса. — Действую только на массу опухоли. Здоровые ткани не задеваю. Могу держать… — короткая пауза, внутренний расчёт, — … минут пятнадцать. Может, двадцать. Потом точность начнёт падать.
Пятнадцать минут. Хватит. Должно хватить. Если я не буду возиться.
Я снова взял пинцет и осторожно коснулся поверхности миксомы.
Плотная. Упругая. Как резиновый мячик. Пинцет захватил край, и масса не расползлась, не разъехалась, не рассыпалась. Она подалась целиком, как единое тело, удерживаемое невидимым каркасом изнутри.
— Держит, — сказал я. — Лена, отлично. Держи так.
— Держу, — ответила она.
Теперь — ножка. Мне нужно было найти место, где тонкая ниточка ножки врастает в межпредсердную перегородку. Найти и иссечь, захватив участок здоровой ткани по периметру, чтобы не оставить ни одной клетки миксомы. Рецидив — это повторная операция через несколько лет, и я не собирался дарить Раскатовой такую перспективу.
Я включил Сонар.
Перегородка предсердия раскрылась передо мной в трёхмерной проекции, со всеми слоями — эндокард, миокард, эндокард с другой стороны. И в толще перегородки, в самом центре, я увидел корень. Ножку миксомы, уходящую в ткань. Она проникала на три миллиметра вглубь перегородки, расходясь веером микроскопических отростков, как корни дерева в почве.
Вот ты где.
— Вижу основание, — объявил я. — Ножка уходит на три миллиметра в перегородку, диаметр основания — около восьми миллиметров. Буду иссекать площадку: сантиметр на сантиметр, полная толщина перегородки. Потом ушью дефект.
Тарасов молча подал мне скальпель с коротким тонким лезвием. Именно тот, который нужен. Я даже не просил. Он видел, он понимал, он подавал. Боевое взаимодействие, отточенное до телепатии.
Первый разрез. По краю намеченной площадки, в двух миллиметрах от видимого основания ножки. Скальпель вошёл в ткань перегородки, тонкую, нежную, как пергамент. Прошёл насквозь. Никакой крови — всё ушло в аппарат, поле сухое, чистое, хирургическая мечта.
Второй разрез. Перпендикулярно первому. Угол площадки.
Третий. Четвёртый. Квадрат. Сантиметр на сантиметр, как я и планировал. Скальпель прошёл по всем четырём сторонам, и площадка ткани с ножкой миксомы — начала отделяться от перегородки.
— Лена, приподними массу, — скомандовал я. — Чуть-чуть. На сантиметр. Мне нужно подвести лезвие под основание.
Миксома поднялась. Сама, без моих рук, без пинцета, без зажима. Ордынская приподняла её биокинетическим полем, как невидимой ладонью, и опухоль повисла над перегородкой, удерживаемая только последними нитями ткани, которые ещё связывали площадку с перегородкой.
Я завёл скальпель под площадку. Последний срез. Горизонтальный, отделяющий иссечённый квадрат от оставшейся перегородки. Лезвие прошло под тканью, перерезая последние волокна.
Площадка отделилась.
— Готово, — сказал я. — Лена, убирай.
Ордынская подвела миксому к краю разреза предсердия, и я подхватил её пинцетом — теперь уже уверенно, без страха, потому что биокинетический кокон держал массу, как скорлупа держит яйцо. Вывел опухоль из полости предсердия. Поднял над раной.
Миксома Миланы Раскатовой, извлечённая из сердца единым блоком, с ножкой и площадкой перегородки. Целая. Ни одной крошки в полости. Ни одного фрагмента, улетевшего в желудочек.
Я положил её в лоток. Желеобразная масса, окружённая невидимым полем Ордынской, выглядела теперь плотной, округлой, почти аккуратной. Студенистый убийца, три года терзавший двадцатилетнюю девчонку, лежал в стальном лотке, как пойманный зверь, и был совершенно безобиден.
Ордынская опустила руки. Медленно, осторожно, как опускают что-то тяжёлое. Её пальцы дрожали — мелко, часто, как дрожат пальцы после длительной изометрической нагрузки. Лицо над маской было бледным, и на лбу блестели капли пота. Но глаза — живые, ясные, с тем тихим огнём удовлетворения, который горит у человека, сделавшего невозможное.
— Спасибо, Лена, — сказал я. — Можешь отойти. Ты только что спасла ей мозг.
Ордынская кивнула. Стянула перчатки, отступила на шаг и привалилась к стене. Семён, стоявший рядом, подхватил её под локоть. Она не отстранилась.
— Промывание, — скомандовал я, возвращаясь к работе. — Тёплый физраствор, триста миллилитров. Заливаем полость предсердия, аспирируем, повторяем. Три цикла. Ни одной крошки остаться не должно.
Тарасов подавал раствор, я заливал, аспирировал, заливал снова. Прозрачная жидкость затекала в предсердие, омывала стенки, гладкий эндокард, створки митрального клапана, хорды, и возвращалась в аспиратор — чистая, без единого мутного хлопка, без единой крошки. Раз. Два. Три. Чисто.
Я заглянул в предсердие. Пусто. Стенки розоватые, гладкие. В центре перегородки — аккуратный квадратный дефект, сантиметр на сантиметр, с ровными краями. Там, где ещё полчаса назад крепилась ножка миксомы, теперь было окно, через которое виднелась задняя стенка правого предсердия. Дырка в стене. Я сейчас её закрою.
Ушивание дефекта. Проленовая нить 4−0 на атравматичной игле. Непрерывный обвивной шов по периметру, стягивающий края. Перегородка тонкая, но при аккуратном шитье, с захватом полной толщины и без натяжения, держит надёжно. Двенадцать стежков. Затяжка. Проверка: герметично. Ни одной капли через линию шва.
Затем, ушивание стенки предсердия. Тот же проленовый шов, непрерывный, герметичный. Стенка сомкнулась, и камера сердца снова стала целой, замкнутой, готовой к работе.
Из угла операционной раздался голос Кормилина. Негромкий, с ноткой чего-то, что я определил бы как сдержанное восхищение, если бы Кормилин был человеком, склонным к восхищению. Но он был перфузиологом, а перфузиологи не восхищаются. Они констатируют.
— Эффектно, — сказал он, глядя на меня поверх съехавших на кончик носа очков. — В Москве так не умеют. Биокинетик в операционной. Я читал об этом в журналах, но считал красивой теорией. А вы, значит, практикуете. Хм.
Он помолчал. Поправил очки.
— Могу я получить контакт вашей коллеги? — добавил он. — Чисто профессиональный интерес. Такая точность биокинетического поля в кардиохирургии… Институт Бакулева оторвёт с руками.
— Руки при ней останутся, — ответил я. — Насчет контакта подумаю.
Кормилин чуть улыбнулся.
— Время на АИК — пятьдесят одна минута, — доложил он, возвращаясь к приборам. — Опухоль извлечена, предсердие ушито. Готовы к согреванию и запуску?
— Готовы, — подтвердил я. — Согреваем.
Глава 13
Согревание — процесс медленный и необратимый. Кормилин плавно поднимал температуру крови в контуре, градус за градусом, и тело Миланы, охлаждённое до тридцати двух градусов для защиты мозга и органов, начинало оживать. Пальцы на руках, до этого восково-бледные и холодные, порозовели. Губы из серых стали бледно-розовыми. Кожа на лице потеплела.
Температура миокарда поднималась вслед за температурой тела. Двадцать. Двадцать четыре. Двадцать восемь.
Я ушил перикардиальную колыбель, убрал фиксирующие нити, проверил гемостаз — ни одной точки кровотечения. Операционное поле было чистым, аккуратным.
Тарасов стоял рядом, молча, и его глаза над маской были спокойны. Он сделал свою работу. Ассистировал безупречно. Ни одного лишнего вопроса, ни одного лишнего движения. И ни одной ошибки.