Лекарь Империи 16 (СИ)

— Температура миокарда тридцать четыре, — объявил Кормилин. — Снимаем зажим?
Зажим. Аортальный зажим, который перекрывал кровоток в коронарные артерии и позволял кардиоплегическому раствору работать. Пока зажим стоит, сердце мертво: холодное, неподвижное, заполненное ледяным калием.
Стоит его снять и тёплая, оксигенированная кровь хлынет в коронары, смоет калий, согреет миокард. Если всё прошло хорошо, если мы ничего не повредили и кардиоплегия не перешла в необратимую остановку. И сердце заведётся. Само. Без электричества, адреналина или толчка извне.
  
Просто заведётся. Потому что сердечная мышца — единственная мышца в теле, которая генерирует собственный электрический импульс. Она помнит, как биться. Даже после остановки.
Но это «если» весило тонну.
— Снимаем, — сказал я.
Мои пальцы легли на рукоятки аортального зажима. Браншами я сжимал аорту, самый крупный сосуд в организме, и под браншами толщиной с карандаш проходила вся разница между жизнью и смертью. Я развёл рукоятки.
Зажим открылся.
Тёплая кровь из аппарата Кормилина хлынула в коронарные артерии. Я видел, как она разливается по поверхности сердца: передняя нисходящая, огибающая, правая коронарная — три реки, питающие миокард, заполнились алой, насыщенной кислородом кровью, вымывая остатки ледяного кардиоплегического раствора.
Сердце порозовело. Из бледного, мертвенно-синюшного стало розовым, живым, тёплым на вид. Кровь затекала в капилляры, согревала миоциты, растворяла калий, который держал клеточные мембраны в состоянии деполяризации.
Но оно не билось.
Секунда. Две. Пять.
Розовое, тёплое, неподвижное. Как заглохший двигатель, в который залили бензин, но не повернули ключ.
Десять секунд.
Тишина. Гудение аппарата. Дыхание людей. Попискивание приборов. И ровная, безжалостная линия на ЭКГ-мониторе, которая отказывалась дрожать.
Я стоял неподвижно и смотрел на сердце. Не шевелился. Ждал. Потому что опыт говорил мне: сердцу нужно время. Калий уходит из клеток медленно, натрий-калиевый насос восстанавливает мембранный потенциал не мгновенно, и электрическая активность возвращается не как вспышка, а как рассвет. Медленно, постепенно, одна клетка за другой.
Но знать это и стоять в тишине над мёртвым сердцем, считая секунды, — разные вещи.
Пятнадцать секунд.
Тарасов шевельнулся рядом. Краем глаза я видел, как его рука потянулась к дефибриллятору. Внутренние лопатки, стерильные, маленькие, специально для прямого разряда на открытое сердце. Логичное действие: пятнадцать секунд асистолии после снятия зажима — повод задуматься о том, что сердцу нужна электрическая помощь.
— Нет, — сказал я, не отрывая взгляда от миокарда. — Подожди.
Тарасов замер. Рука зависла над дефибриллятором.
Восемнадцать секунд. Двадцать.
И…
…сердце шевельнулось.
Не ударило. Не сократилось. Именно шевельнулось.
Лениво, нехотя, как шевелится спящий, которого толкнули в бок. Лёгкое подрагивание передней стенки левого желудочка. Вздрагивание, трепет, колыхание мышечных волокон, ещё не сложившееся в полноценное сокращение, но уже живое.
Клетки проснулись.
Одна послала импульс, соседняя подхватила, третья подключилась, четвёртая, десятая, сотая, и по мере того, как волна деполяризации расходилась по миокарду, подрагивание усиливалось, обретало ритм, обретало направление.
Второе движение. Сильнее. Заметнее. Предсердие сжалось — вяло, неуверенно, как разминается человек после долгого сна. Через секунду — желудочек. Толчок. Слабый, но ощутимый.
На мониторе — всплеск. Один комплекс QRS, широкий, деформированный, корявый, как детский рисунок. Но это был комплекс. Электрическая активность. Импульс. Жизнь.
Третий удар. Четвёртый. Сердце набирало ритм, как набирает обороты двигатель, заведённый с толкача: рывками, неровно, пропуская такты, спотыкаясь, но набирая. С каждым ударом сокращение становилось увереннее, амплитуда шире, и розовая мышца, минуту назад мёртвая, работала. Качала. Жила.
— Есть ритм, — произнёс Артём от анестезиологического монитора. — Широкие комплексы, неправильной формы. Сужаются. Сорок в минуту. Сорок пять. Пятьдесят.
Сердце разгонялось. Желудочковый ритм переходил в наджелудочковый: импульс, поблуждав по миокарду хаотичными путями, нашёл привычную дорогу — синусовый узел, пучок Гиса, ножки, волокна Пуркинье. Проводящая система, которая шестьдесят пять минут молчала, загнанная в тишину калием и холодом, вспомнила свою работу и взяла управление на себя.
— Синусовый, — сказал Артём. — Пятьдесят четыре. Пятьдесят восемь. Шестьдесят. Правильный синусовый ритм.
Я смотрел на сердце. Оно билось ровно, мощно, уверенно, и с каждым сокращением его стенки розовели сильнее, и по поверхности бежали мелкие сосуды, наполненные кровью, и это было красиво. Не той красотой, которую понимают поэты и художники, а той, которую понимают хирурги: красотой работающего органа, который ты останавливал, вскрывал, чинил и запустил снова.
— Виктор Павлович, — позвал я. — Снижаем потоки.
— Снижаю, — отозвался Кормилин.
Его руки легли на рукоятки насоса, и он начал плавно, миллилитр за миллилитром, уменьшать объём перфузии. Аппарат гнал всё меньше крови.
Сердце брало всё больше нагрузки на себя. Венозная кровь, которая раньше уходила в машину, теперь оставалась в теле, поступала в правое предсердие, оттуда в лёгкие, оттуда в левое предсердие и дальше через митральный клапан в желудочек, и дальше в аорту, и дальше по телу.
Замкнутый круг.
Нормальная физиология. Так, как должно быть. Так, как было двадцать лет до того, как желеобразная тварь поселилась в предсердии и начала убивать.
— Потоки на тридцати процентах, — доложил Кормилин. — Давление держит. Семьдесят на пятьдесят. Растёт. Восемьдесят на шестьдесят. Сердце справляется.
— Потоки на нуле, — скомандовал я, когда давление стабилизировалось. Сто на шестьдесят пять.
Кормилин выключил насос. Гудение, которое заполняло операционную последний час с лишним, умолкло. И в наступившей тишине стало слышно другое: ритмичный, тихий, влажный звук. Звук бьющегося сердца. Не на мониторе, не в динамике — живой, настоящий, из открытой грудной клетки.
Тук. Тук. Тук.
Семьдесят два удара в минуту. Давление — сто пятнадцать на семьдесят. Сатурация — девяносто девять процентов. Все параметры в зелёной зоне.
— Деканюляция, — объявил я. — Убираем трубки.
Удалил канюли из аорты и полых вен. Затянул кисетные швы, герметизируя проколы. Ни капли крови мимо. Тарасов промокнул поле. Чисто.
Артём ввёл в вену антидот гепарина, возвращающий свёртываемость крови, и кровь Раскатовой, час с лишним бывшая несвёртываемой, начала возвращаться к нормальному состоянию.
Гемостаз. Проверка каждого шва, каждой точки, каждого капилляра. Нигде ни капли. Тарасов осмотрел переднее средостение, подсветил фонариком за сердце. Сухо.
Проволочные швы на грудину. Шесть штук: толстая стальная проволока, стягивающая две половины рассечённой кости. Тарасов крутил проволоку специальным инструментом, и грудина смыкалась, и кость ложилась к кости, и через несколько недель они срастутся так, что на рентгене будет видна только тонкая полоска мозоли.
Ушивание мягких тканей. Фасция, подкожная клетчатка, кожа. Внутрикожный косметический шов — я старался, потому что Раскатовой двадцать лет, и ей ещё носить декольте на сцене, и шрам должен быть таким, чтобы его можно было скрыть и забыть.
Последний стежок. Затяжка. Обрезка нити.
Я выпрямился. Отступил от стола. Стянул перчатки.
— Операция завершена, — произнёс я. — Время на АИК — шестьдесят семь минут. Общее время вмешательства — два часа сорок три минуты. Миксома удалена полностью, единым блоком. Дефект перегородки ушит. Сердечная деятельность восстановлена, синусовый ритм, гемодинамика стабильна.
  
Тишина. Секунда. Две.
Потом Артём тихо присвистнул за своими мониторами. Зиновьева закрыла глаза и выдохнула — длинно, медленно, как выдыхают после задержки дыхания на глубине.