Лекарь Империи 16 (СИ)

Я рассёк перегородку. Скальпель вошёл в ткань, и перегородка раздалась, как занавес, открывая вид на левое предсердие.
Увидел.
Она была огромной.
На экране ультразвука миксома выглядела как полупрозрачная тень размером в полтора-два сантиметра. В живую, глазами, без слоя ткани и ребёр между мной и опухолью, она выглядела совершенно иначе. Занимала почти всю полость левого предсердия. Бледная, студенистая масса, дрожавшая от малейшего колебания жидкости, оставшейся в камере.
  
И ножка. Тонкая, как нитка, отходящая от перегородки и теряющаяся в массе опухоли. Та самая ножка, на которой миксома раскачивалась, как маятник, ныряя в клапан и убивая девочку.
— Визуализация полная, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Миксома. Размер… больше, чем на эхо. Три на четыре сантиметра, может, больше. Занимает почти всё предсердие.
— Она выросла? — тихо спросила Зиновьева из-за моего плеча.
— Нет. Ультразвук показывал только плотное ядро. Периферия — слишком рыхлая, изоэхогенная, сливалась с фоном. То, что мы видели на экране, — это верхушка. Основная масса была невидимой.
Тарасов наклонился ближе, глядя в рану. Его глаза сузились.
— Дрянь какая, — произнёс он вполголоса. Не ругательство, а диагноз. По-тарасовски.
Я взял анатомический пинцет и поднёс пинцет к краю миксомы.
Нужно было оттянуть массу в сторону, обнажить ножку и место её крепления к перегородке. Техника стандартная: захватить опухоль, мягко отвести, визуализировать основание, иссечь единым блоком — ножку вместе с участком перегородки. Чисто, аккуратно.
Губки пинцета коснулись поверхности миксомы.
И тонкая оболочка лопнула.
Мгновенно. Беззвучно. Как лопается мыльный пузырь. Губки вошли в массу опухоли, и масса расползлась вокруг них, как подтаявшее мороженое вокруг ложки.
Пинцет не захватил миксому. Пинцет прошёл сквозь неё.
Студенистая масса раздалась в стороны, обтекая инструмент, и от места контакта поплыли мутные хлопья.
Фрагменты. Кусочки миксомы, отделившиеся от основной массы.
Я замер.
Убрал пинцет.
Фрагменты покачивались в остаточной жидкости предсердия. Четыре, пять, шесть микроскопических хлопьев, невесомых, полупрозрачных, безобидных на вид. Но каждый из них, если попадёт в желудочек, а оттуда в аорту, а оттуда в мозг…
Каждый из них — потенциальный инсульт. Нейроны, которые никогда не восстановятся.
— Стоп, — сказал я. Тихо, но так, что услышали все. В операционной тихо, когда сердце не бьётся. — Никто не двигается. Никто не касается поля.
Тарасов замер с салфеткой в руке. Зиновьева перестала дышать. Семён, у стены, вцепился пальцами в край столика.
Я смотрел на миксому. На эту бесформенную, студенистую, коварную массу, которая развалилась от прикосновения пинцета. Не от захвата, не от сжатия — от прикосновения.
Она была рыхлой. Я знал, что она рыхлая, я сам говорил команде, что миксомы по консистенции как холодец. Но это был не холодец.
Это было что-то между слизью и тающим снегом. Субстанция, у которой не было структуры, не было прочности, не было ничего, за что можно ухватиться.
— Чёрт, — произнёс я. Выдохнул через нос. Собрался. — Она фрагментируется. Экстремально рыхлая. Гораздо рыхлее, чем выглядела на эхо. Я не могу её захватить пинцетом, она расползается при контакте. Если я попытаюсь её отсечь, она развалится на десятки фрагментов. Мелкие крошки попадут в желудочек через митральный клапан. Оттуда, когда мы запустим сердце, их выбросит в аорту. И дальше — в мозг. Массивная эмболия. Мы сделаем из певицы…
Я не закончил. Посмотрел на Тарасова.
Тарасов смотрел на миксому. Его лицо, наполовину закрытое маской, было неподвижным, только глаза работали: сканировали рану, оценивали, просчитывали.
— Ложкой? — предложил он. — Хирургическая ложка, выскабливание. Соскоблить с перегородки вместе с основанием.
— Ложкой не подлезть к ножке, не повредив перегородку, — ответил я. — Перегородка здесь тонкая, два-три миллиметра. Если ложка соскользнёт, мы получим дефект межпредсердной перегородки, которого у неё не было. Новая проблема поверх старой.
— Отсос? — это Зиновьева, из-за плеча. Голос профессионально ровный, но я слышал в нём напряжение. — Аспирировать массу, потом иссечь ножку отдельно.
— Отсос забьётся, — возразил я. — Эта дрянь — как желе с хлопьями. Наконечник аспиратора закупорится после первого контакта. Или, что хуже, создаст отрицательное давление и порвёт остатки оболочки. И тогда она не расползётся — она взорвётся. Фрагменты полетят во все стороны.
Тишина.
Аппарат Кормилина гудел. Ровно, невозмутимо. Качал кровь. Поддерживал жизнь. Отсчитывал минуты.
— Время, Илья Григорьевич, — негромко напомнил Кормилин из своего угла. — Двадцать три минуты на АИК. Температура миокарда стабильна. Всё в номинале. Но часы идут.
Часы шли. Миксома лежала в предсердии, студенистая, рыхлая, неприкасаемая. А я стоял над открытым сердцем двадцатилетней девочки и не знал, как достать из него бомбу, не взорвав её.
Ордынская.
Она стояла у стены, в трёх шагах от операционного стола. Стерильный костюм, шапочка, маска. Руки вдоль тела. Глаза — единственное, что было видно. И они смотрели на меня, и в них я прочитал то, что читают в глазах солдата, который ждёт приказа и знает, что приказ будет.
Елена Ордынская. Биокинетик. Маг плоти. Человек, способный управлять живой тканью силой мысли: уплотнять, размягчать, удерживать, направлять. Тот самый дар, который целительское сообщество считает редким и опасным, а я считаю одним из самых ценных инструментов в хирургии. Потому что руки хирурга ограничены физикой инструментов, а руки биокинетика — нет.
— Лена, — сказал я. — Мойся. Срочно. Мне нужны твои руки.
Ордынская не переспросила. Она кивнула и шагнула к раковине хирургического умывальника. Через минуту она стояла у стола, в стерильном халате, в перчатках, с мокрыми от антисептика предплечьями, и её глаза, серые, серьёзные, не мигая смотрели в рану.
Она увидела миксому. Я заметил, как дрогнули её зрачки, расширились на долю секунды, когда она осознала масштаб. Но лицо осталось неподвижным.
— Слушай внимательно, — сказал я, глядя ей в глаза поверх маски. — Эта опухоль — желе. Инструментами её не взять: она расползается при контакте. Если хоть одна крошка попадёт через клапан в желудочек, а оттуда в мозг — инсульт. Мне нужно, чтобы ты её уплотнила. Создай биокинетический кокон вокруг всей массы. Держи её форму, пока я режу. Стяни ткань так, чтобы она стала… резиновой. Плотной. Управляемой. Чтобы я мог взять её пинцетом и она не рассыпалась.
Ордынская смотрела в рану. Её руки, затянутые в латекс, поднялись и зависли над операционным полем. Пальцы чуть расставлены, кисти расслаблены. Поза пианистки перед первым аккордом.
— Размер? — спросила она. Голос ровный, деловой. Ни тени волнения.
— Три на четыре сантиметра. Неоднородная структура, плотное ядро и рыхлая периферия. Ножка крепится к межпредсердной перегородке, мне нужно будет иссечь площадку ткани вокруг основания. Пока я это делаю, ты держишь всю массу единым блоком. Ни одна крошка не должна отделиться. Ни одна.
— Глубина поля? — уточнила Ордынская. Биокинез имеет радиус действия, и работа внутри грудной полости, на глубине пятнадцати сантиметров от поверхности кожи — это не то же самое, что работа с поверхностной тканью.
— Левое предсердие, доступ через правое и перегородку. Расстояние от твоих рук до опухоли — около двадцати сантиметров.
Она кивнула. Закрыла глаза на секунду. Открыла. И её руки начали двигаться.
  
Миксома дрогнула. Студенистая масса, до этого аморфная и дрожащая, как плохое желе, начала меняться. Медленно, от краёв к центру. Поверхность, секунду назад блестящая и влажная, стала матовой. Рыхлые хлопья на периферии — те самые фрагменты, которые я боялся потерять, — подтянулись к основной массе, как металлическая стружка к магниту. Края опухоли, расплывчатые, бесформенные, обрели контур. Обрели границу. Стали плотнее.