Лекарь Империи 16 (СИ)

Падать.
Фырк обхватил головку ключа обеими передними лапами. Прижался всем телом. Отпустил задние лапы от прутьев. И повис. Сто восемьдесят граммов бурундучьего веса — на латунной головке ключа, как маятник на оси. Гравитация потянула его вниз, и вес потянул ключ за собой.
Замок сопротивлялся. Рунный механизм упирался. Мало. Мало веса.
Фырк стиснул зубы, подтянулся, выгнулся, добавляя к гравитации всё, что оставалось в измочаленных мышцах. Каждое волокно. Каждый грамм.
  
Ключ дрогнул. Сдвинулся на миллиметр.
Шаги за спиной. Демидов. Близко.
Ещё. Ещё чуть-чуть. Давай, железяка паршивая. Давай!
Щелчок.
Тихий, сухой, восхитительный… Лучший звук, который Фырк слышал за три столетия жизни. Механизм провернулся, дужка отскочила, и дверца клетки поехала наружу, раскрываясь.
Ворон не думал ни секунды.
Четыре месяца он сидел на жёрдочке и не летал. Копил. Монетку за монеткой, каплю за каплей, всё, что оставалось от Искры после процедур, всю злость, всю тоску, всё терпение. Четыре месяца — это много, когда сидишь в клетке. И очень мало, когда дверца открывается.
Он взорвался.
Чёрный вихрь. Крылья, когти, клюв. Крылья оказались больше, чем казались — в клетке Ворон прижимал их, и масштаб терялся, а теперь они развернулись на полный размах, два чёрных веера, и заполнили собой весь проём между столами. Клюв, тусклый и потрескавшийся, раскрылся и исторг крик.
Настоящий вороний боевой крик — низкий, гортанный, от которого у Фырка шерсть встала дыбом уже в третий раз за сутки. Четыре месяца молчания вылились в один звук, от которого дрогнули колбы на столах и Демидов отшатнулся на полшага.
Полшага хватило.
Ворон врезался ему в лицо. Когти вперёд, крылья бьют по ушам, клюв целит в глаза. Килограмм мускулов, перьев и ярости, направленный точно в цель. Демидов вскинул руки, закрываясь, и плеть выпала из пальцев, стукнулась о каменный пол и погасла. Фиолетовый свет мигнул и умер, как задутая свечка.
— За мной! — каркнул Ворон, не прекращая молотить Демидова крыльями. — Пушистый! К двери! Живо!
Фырка не нужно было просить дважды. Он соскочил с дверцы клетки, приземлился на четыре лапы и бросился к выходу. Мимо столов, мимо битого стекла и разлитой кислоты, мимо Демидова, который согнулся, отмахиваясь от чёрной бешеной птицы.
Мимо ботинок Демидова. Чёрных. Кожаных. Начищенных. Тех самых, которые двадцать минут назад стояли в трёх шагах от верстака, под которым Фырк лежал и считал варианты.
Вариантов, как выяснилось, было три. Сдаться, сдохнуть или устроить дебош. Третий оказался самым перспективным.
Ворон ударил Демидова клювом по запястью. Последний удар, на прощание! И сорвался с него, взмыв к потолку. Демидов остался стоять, прижимая руки к лицу. Между пальцами текла кровь. Ворон достал его когтем по брови, неглубоко, но обильно, как всегда с порезами на голове.
Лестница. Каменные ступени вверх. Ворон летел первым — тяжело, низко, задевая крыльями стены. Четыре месяца без полёта давали о себе знать: мышцы атрофировались, координация хромала, и он больше не скользил по воздуху, а продирался сквозь него, как пловец через кисель. Но летел. Летел, чёрт возьми.
Фырк карабкался следом. Каждая ступенька — как маленькая Эверест. Когти в стык между камнями, подтянуться, перебросить тело, следующая. Быстрее. Быстрее, пушистый, у тебя за спиной мужик с расцарапанным лицом, и он не в духе.
Наверху дверь. Приоткрытая. В щели свет и лицо.
Кирилл. Круглое, мокрое от слёз, перепуганное. Стоял в дверном проёме, вцепившись в ручку, и смотрел, как из подвала вылетает огромная чёрная птица.
Ворон пролетел мимо мальчика. Крыло мазнуло по щеке — мягко, не больно, просто воздушный поток. Кирилл ойкнул, отшатнулся, прижался к стене. Дверь распахнулась шире.
Фырк проскочил мимо тапочек с кроликами. Тёплые, мягкие, детские. Те самые, в которых мальчишка пришёл нарядить бурундука в штанишки. Жизнь — странная штука. Иногда тебя спасает тот, кто даже не понимает, что спасает.
Коридор. Ковёр. Скользкий, проклятый, по которому лапы разъезжались час назад. Фырк проскакал по нему, поскальзываясь и матерясь про себя лексиконом трёх поколений муромских хирургов.
Бра у лестницы. Картина на стене. Холл. Прихожая.
Входная дверь. Приоткрытая. Кирилл не закрыл, когда бежал к подвалу. Щель в ладонь. В щели — серый утренний свет и свежий воздух.
Ворон протиснулся первым. Его чёрный силуэт мелькнул на фоне неба и пропал.
Фырк добежал до порога. Оглянулся — на секунду, на одну секунду.
В глубине коридора шаги. Торопливые, тяжёлые. Демидов поднимался из подвала. Быстро.
Фырк развернулся к двери. Разбежался. Прыгнул.
Крылья развернулись.
Маленькие, полупрозрачные, сложенные так плотно вдоль тела, что о них можно было забыть. Когда Фырк был духом крылья казались чем-то само собой разумеющимся.
Дух летает, ну и что?
А потом он стал материальным, и крылья стали материальными вместе с ним. Настоящие. Из плоти, перепонок и тончайших хрящей. Они прижимались к рёбрам, прятались под шерстью.
Но сейчас, вылетев из двери в холодный утренний воздух, Фырк расправил их на полную ширину и воздух подхватил его.
Маленькое тело спланировало с крыльца, через ступеньки, через дорожку, через клумбу. Мягкое приземление на мокрую траву газона. Роса. Холодная, чистая, восхитительная роса, которая пахла землёй и свободой.
Ворон сидел на ветке старого вяза, метрах в двадцати. Тяжело дышал, распустив крылья. Перья торчали в разные стороны, левый глаз слезился, и выглядел он примерно так, как выглядит воробей после стирки в стиральной машине. Но он был на дереве. Не в клетке.
— Шевелись, пушистый! — каркнул Ворон, и в его скрипучем голосе впервые за четыре месяца прозвучало что-то, отдалённо напоминающее радость. — Нечего рассиживаться!
За спиной хлопнула входная дверь. Демидов выскочил на крыльцо. Лицо в крови, рубашка порвана, глаза бешеные. Увидел пустой двор, ворона на дереве, бурундука на газоне. Два сбежавших «ингредиента». Два свидетеля, которые унесли с собой его тайну.
Фырк юркнул под забор — старый, деревянный, с щелью, в которую пролезла бы и кошка. На соседний участок. На улицу.
Ворон снялся с ветки, но поднялся. Набрал высоту. Потянул над крышами.
Фырк летел над обочиной грунтовой дороги. Маленький, рыжий, с содранным боком, обожжённым ухом, хромой лапой и сломанным когтем. Грязный, голодный, измученный. Сто восемьдесят граммов мяса, костей и чистого упрямства.
Свободный.
Над ним, в сером утреннем небе, летел Ворон. Чёрная тень, раскачивающаяся на ветру.
Позади была разгромленная лаборатория, плачущий мальчик и человек на крыльце, который только что понял, что его секрет вырвался на волю.
Впереди — Муром. Двуногий. Это будет длинная дорога.
Держись, Илья. Мы идём.
* * *
В операционной стало тихо.
Кормилин сидел за своей панелью, как пианист за инструментом, и его глаза, не отрываясь, скользили по дисплеям. Поток. Давление. Температура. Оксигенация. Гематокрит. Газы крови. Каждый параметр — в зелёной зоне.
— Кардиоплегия эффективна, — доложил он негромко. — Температура миокарда восемнадцать градусов. Асистолия. Время пошло, Илья Григорьевич. Часы тикают.
Я кивнул.
— Вскрываю предсердие.
Левое предсердие. Тонкостенная камера, расположенная сзади и справа, если смотреть от хирурга. Чтобы добраться до неё, существует несколько доступов. Я выбрал транссептальный: через правое предсердие и межпредсердную перегородку. Классический, надёжный, дающий отличную визуализацию.
  
Разрез правого предсердия. Стенка тонкая, податливая, как мокрая замша. Кровь из камеры давно ушла в аппарат, поле сухое, чистое. Через разрез я увидел межпредсердную перегородку — розоватую мембрану, разделяющую правое и левое предсердия. Здесь, на этой перегородке, по данным чреспищеводной эхокардиографии, крепилась ножка миксомы.