Лекарь Империи 16 (СИ)

Два метра. Лапы разъезжались на гладком камне. Правая передняя ныла, подворачивалась, отказывала. Челюсть горела.
Метр. Клетка. Металлические прутья, тусклый блеск. Ворон сверху, на жёрдочке, вцепился когтями в перекладину и смотрел. В чёрных глазах — не покой обречённого. Огонь. Слабый, колеблющийся, готовый погаснуть от одного дуновения, но огонь.
Замок висел сбоку, на уровне середины клетки. Навесной, латунная скважина. Чтобы вставить ключ, нужно подняться.
  
Фырк выплюнул связку, отделил зубами маленький латунный ключ. Зажал в зубах. Упёрся задними лапами в пол. Передними — в прутья.
Полез.
Металл — гладкий, скользкий, холодный. Когти скребли по металлу и соскальзывали. Правая лапа — вспышка боли, чуть не разжал зубы. Стиснул крепче. До хруста в челюсти. Выше. Ещё выше. Есть.
Повис на прутьях возле замка. Ключ торчал изо рта. Скважина — вот она, в пяти сантиметрах от морды. Вставить, повернуть, открыть. Три простых действия, которые любой пятилетний ребёнок выполнит за две секунды. Бурундуку на это понадобится… ну, больше двух секунд.
Фырк поднёс ключ к скважине. Ткнул. Мимо. Бородка царапнула по металлу. Тело раскачивалось на прутьях, лапы дрожали, и ключ в зубах ходил ходуном.
Спокойно, пушистый. Спокойно. Ты триста лет прожил. Ты видел Семилетнюю войну, чуму, две революции и ординатуру Ильи Разумовского. Вставить ключ в замок — задачка для начинающих.
Ещё раз. Поднёс. Ткнул. Бородка вошла в паз. Скользнула. Глубже. До упора.
Есть!
Теперь — повернуть.
Фырк попробовал крутить зубами. Напрягся. Челюсть заныла, головка ключа упёрлась в резцы, и… ничего. Замок стоял намертво. Бурундучьи зубы колют орехи, это да. Но поворачивать рунные замки из металла — это из другой оперы. Нужен рычаг, а рычага нет, есть только сто восемьдесят граммов отчаяния на прутьях клетки.
Фырк разжал зубы. Ключ остался торчать в замке. Латунная головка, поблёскивающая в полумраке. Так близко. Один оборот. Один жалкий оборот и Ворон свободен. Один оборот, который бурундучьи лапы не в состоянии…
Наверху хлопнула дверь.
Шаги. По лестнице. Вниз.
Лязг штурвала. Скрежет ригелей. Дверь открылась.
Свет. Тень. Демидов.
Его взгляд обежал лабораторию за полсекунды. Бурундук около клетки. Ключ в замке. Два плюс два.
На лице Демидова не появилось удивления. Только что-то вроде любопытства — холодного, профессионального, какое бывает у энтомолога, когда жук в пробирке начинает вести себя нетипично.
— Вот ты, значит, как, — произнёс он негромко. — Ключи нашёл, на клетку залез, замок ковырял. Изобретательно.
Пауза. Рука потянулась к поясу. Плеть. Тёмная рукоять, рунная резьба. Щелчок и фиолетовый свет потёк из кончика, заплясал по стенам.
— Жаль. Хотел обойтись без грязи.
Плеть взвилась.
Фырк прыгнул.
Не в сторону, а вниз. С клетки на пол, от пола влево, под стол, через ножку табурета, мимо стойки с кристаллами. Плеть хлестнула по прутьям клетки — искры, треск, запах озона. Ворон на жёрдочке дёрнулся, прижал крылья.
Стол с колбами. Фырк проскочил под ним, вылетел с другой стороны. Демидов развернулся — плеть пошла горизонтально, на уровне стола. Колба с жёлтой жидкостью разлетелась вдребезги, и по лаборатории расползлась кислотная вонь. Капли обожгли шерсть на плече. Фырк шарахнулся, перемахнул через опрокинутый табурет.
Демидов не бегал. Он двигался спокойно, размеренно, перекрывая проходы, сужая пространство.
Шаг влево — закрыл путь к двери.
Шаг вправо — отрезал проход между столами.
Плеть работала короткими хлёсткими ударами, как пастуший кнут, выбивая бурундука из укрытий.
Стопку книг плеть рассекла верхний том надвое, страницы веером. Кристаллическая подставка разлетелась осколками, один чиркнул по уху Фырка. Больно. Горячо. Ухо загорелось, и Фырк мотнул головой, стряхивая кровь.
— Ты мне ещё за ухо ответишь, длинноногий. Лично. При встрече. Если она состоится. Что сейчас, прямо скажем, не гарантировано, — пробурчал Фырк, уклоняясь.
Щель между шкафом и стеной. Фырк нырнул в неё. Темнота, пыль, сантиметров пять. Здесь плеть не достанет. Здесь…
Достала. Фиолетовый свет влез в щель, как змея в нору. Кончик прошёл в сантиметре от уха, от того самого, уже ободранного. Запах палёной шерсти — своей палёной шерсти, не самый приятный аромат.
Фырк рванул из щели. Вдоль стены, по открытому пространству, к дальнему углу. Плеть ударила позади — облако красной кирпичной пыли.
Угол. Стена слева, стена справа, стеллаж за спиной. Тупик.
Да уж ситуация. Бурундук в углу, злодей с плетью, деваться некуда. В приключенческих романах в этот момент обычно появляется герой на белом коне. Или хотя бы проваливается пол. Пол не проваливался. Герой на белом коне не появлялся. Герой вообще был в Муроме, в четырёхстах километрах отсюда, оперировал скорее всего, и понятия не имел, что его фамильяр загнан в угол подвала.
Демидов подошёл. Два шага. Метр.
— Упрямый, — сказал он, и в голосе было что-то похожее на уважение. Или Фырку показалось. Когда тебя собираются убить, многое кажется. — Белка сдалась после первого удара. Ёж свернулся. Ласка кричала. А ты бегаешь. Уважаю. Но всё когда-нибудь кончается.
Плеть пошла вверх. Фиолетовый свет набрал яркость. Последний удар. Финальный аккорд. Финита ля комедия, как сказал бы двуногий, если бы видел этот цирк.
  
Глава 12
 
* * *
И тут наверху грохнуло.
Не стук. Грохот. Кто-то колотил в дверь подвала кулаками, ногами, всем телом и кричал. Тонким, звонким, срывающимся голосом.
— Папа! Папа, открой! Что ты делаешь⁈ Там шум! Ты обещал не обижать его! Ты обещал!
Кирилл.
Мальчишка в тапочках и самодельными штанишками для бурундука. Мальчишка, который хотел дружить с пушистым зверьком и которому папа обещал, что зверька не тронут.
Папа, видимо, забыл уточнить, что обещания — штука условная.
Рука Демидова дёрнулась. Плеть остановилась на замахе. Фиолетовый свет мигнул. Демидов обернулся к лестнице. Быстро и рефлекторно, как оборачиваются все родители, когда ребёнок кричит.
— Папа! Я слышу! Я всё слышу! Ты бьёшь его, да⁈
И вот тут Фырк увидел на лице Демидова кое-что любопытное.
Стыд!
Настоящий, неподдельный стыд человека, которого поймали за тем, за чем ловить не должны были. Не за опыты с духами — плевать ему на это. За ложь собственному сыну и трещину в маске «доброго папы», которую он так старательно клеил.
— Кирилл, уйди! — рявкнул Демидов. И тут же, мягче, фальшивее: — Сынок, иди к себе. Тут колба разбилась. Всё нормально. Я уберу.
— Нет! Ты врёшь! Открой!
Одна секунда. Демидов стоял спиной к Фырку. Плеть опущена. Голова повёрнута к лестнице. Внимание расколото надвое — между подвалом и сыном, между хищником и отцом.
Одна секунда.
Любое нормальное животное побежало бы к двери. К щели под порогом и выходу. Ради спасения.
Фырк не был нормальным существом. Он был идиотом. Безнадёжным, упёртым, трёхсотлетним идиотом, заразившимся от своего двуногого хронической неспособностью бросать тех, кого ещё можно спасти.
Он рванул назад. К клетке.
Три метра по каменному полу. Лапы стучали дробью, содранный бок рвался от каждого шага, обожжённое ухо пульсировало, но всё это было уже неважно, потому что адреналин вышиб все предохранители разом и осталось только движение.
Демидов услышал. Начал оборачиваться. Увидел: бурундук несётся не к двери, а назад, к клетке.
И на его лице впервые за всю их встречу мелькнуло настоящее удивление.
Фырк прыгнул.
С пола на нижний прут. С нижнего на средний. Когти вцепились в металл, правая лапа взвыла — и к чёрту, к чёрту лапу, к чёрту боль, некогда! Он повис на клетке, на уровне замка, и латунная головка ключа торчала прямо перед ним.
  
Зубами не повернуть. Лапами не повернуть. Но есть кое-что, что умеет каждый бурундук лучше любого слесаря.