Лекарь Империи 16 (СИ)

— Линии подключены, — подтвердил он. — Деаэрация полная. Готов к запуску.
— Запускаем, — сказал я.
— Пуск, — скомандовал Кормилин, и его правая рука повернула рукоятку роликового насоса.
Гудение. Низкое, ровное, утробное. Насос ожил, ролики начали вращаться, сдавливая трубку и проталкивая по ней жидкость. Кровь Миланы Раскатовой, насыщенная углекислым газом, хлынула из полых вен в венозную линию и потекла вниз, к аппарату.
  
И обратно, вверх, по артериальной линии, уже ярко-алая, оксигенированная, свежая, как после вдоха горного воздуха, — в аорту, в тело, в органы.
— Переходим на полное искусственное кровообращение, — произнёс Кормилин. — Поток — четыре литра в минуту. Температура тела — тридцать четыре градуса, снижаю до тридцати двух. Давление в контуре стабильное. Оксигенация — норма. Гематокрит… — он глянул на дисплей, — двадцать восемь. Приемлемо. Артём, можете выключать лёгкие.
Артём кивнул и отключил аппарат ИВЛ. Шипение прекратилось. Грудная клетка Миланы, до этого момента мерно поднимавшаяся и опадавшая с каждым вдохом, замерла. Лёгкие спались, как два сдувшихся шарика, и по бокам от сердца стало видно их розоватую ткань, неподвижную, мёртвую на вид.
Она не дышала.
Но она была жива. Кормилинская машина дышала за неё, гнала кровь за неё, снабжала кислородом каждую клетку за неё. Временная замена. Протез жизни. Инженерное чудо, которому сто лет от роду и которое до сих пор вызывает оторопь у людей, впервые видящих его в действии.
Сердце продолжало биться. Но оно было пустым. Кровь уходила в аппарат, минуя камеры сердца, и мышца сокращалась вхолостую, проворачивая маховик без нагрузки. Ненадолго. Сейчас я его остановлю.
— Кардиоплегия, — сказал я.
Тарасов подал мне специальную канюлю — тонкую, с перфузионным наконечником. Я установил её в корень аорты, между аортальным клапаном и местом канюляции. Через неё ледяной кардиоплегический раствор — калий, магний, прокаин, четыре градуса — пойдёт прямо в коронарные артерии, в собственные сосуды сердца, заполнит миокард и остановит его.
Калий. Элемент номер девятнадцать в таблице Менделеева. В высокой концентрации он деполяризует мембрану кардиомиоцитов, блокирует натриевые каналы и останавливает сердечную мышцу в состоянии диастолы — расслабления. Сердце не сжимается, не качает, не бьётся. Оно отдыхает. Замирает. Засыпает.
— Подаю кардиоплегию, — объявил я и открыл зажим.
Ледяная жидкость хлынула в корень аорты. Я видел, как она растекается по коронарным артериям — видел не Сонаром, Сонар здесь был бесполезен с открытой грудной клеткой, а глазами: поверхность сердца побледнела, порозовела, потом начала бледнеть сильнее по мере того, как холодный раствор вытеснял тёплую кровь из коронарного русла.
Сердце дрогнуло. Частота сокращений, до этого стабильная на шестидесяти четырёх ударах, начала падать. Шестьдесят. Пятьдесят пять. Сорок восемь. Удары стали реже, слабее, ленивее. Мышца, привыкшая сокращаться непрерывно, со дня рождения, без остановки, двадцать лет, миллиард ударов — замедлялась, как заводная игрушка, у которой кончается завод.
Тридцать шесть. Двадцать восемь. Двадцать.
Каждый удар был видимым, ощутимым, осязаемым. Сердце сжималось всё медленнее, и паузы между сокращениями становились всё длиннее, и в этих паузах стояла тишина, от которой у стоящих вокруг стола людей перехватывало дыхание.
Пятнадцать. Десять.
Последние сокращения. Вялые, еле заметные подрагивания мышцы, как последние удары пойманной рыбы на берегу. Сердце боролось с химией, с холодом, с калием, которые заливали его клетки и гасили электрическую активность. Боролось и проигрывало. Потому что это была не битва. Это был управляемый, рассчитанный, запланированный уход в тишину.
Последний удар.
Слабый, почти незаметный. Лёгкое вздрагивание мышцы, как последний вздох засыпающего ребёнка.
И — тишина.
Сердце Миланы Раскатовой остановилось.
Неподвижное, бледное, холодное. Оно лежало в перикардиальной колыбели, как спящее существо, и не двигалось. Ни одного сокращения. Ни одного подрагивания. Ни одного признака жизни.
На мониторе Артёма ЭКГ превратилась в ровную линию. Мы остановили сердце. Сознательно.
* * *
Фырк посмотрел на дверь. Щель между створкой и полом — сантиметра три, может, три с половиной. Пролезет. Опять сдерёт бок, опять будет больно до белых искр в глазах, но пролезет. Он уже лез. Шкура заживёт. Может быть.
Потом — коридор, лестница, окно. Или входная дверь. Или ещё какая-нибудь дырка. Он маленький, он пронырливый, он так долго выкручивался из ситуаций похуже. Ну, не сильно похуже. Ладно, примерно такой же хуже. Но выкручивался же.
Добраться до Мурома. Предупредить двуногого. Спасти менталистов от засады. Спасти… кого там ещё нужно спасать. Список длинный, ноги короткие, времени нет. Побежали.
— Беги, — голос Ворона из клетки. Тихий, скрипучий, похожий на звук, с которым ломается сухая ветка. — Пока можешь, пушистый.
Ворон кивнул на содранный бок Фырка. На бурую коросту засохшей крови. Память о вентиляционной решётке.
— Брось меня, — продолжил Ворон, и голос его был ровный, без патетики, без надрыва. Просто информация. — Мне всё равно конец. Одна процедура, две. Месяц, может меньше. А ты ещё можешь предупредить своего двуногого. Беги. Это не трусость. Это арифметика.
Арифметика. Ворон прав. Один живой дух на свободе стоит больше, чем два мёртвых духа в подвале. Элементарная задачка для первоклассника. Решение очевидное. Бежать.
Фырк побрёл к двери. Тяжело, волоча больную лапу. Дошёл до порога. Посмотрел на щель. Тёмная, узкая. По ту сторону — коридор, лестница, небо. Свобода.
Лёг на живот. Прижал уши. Вытянул морду, примериваясь.
И остановился.
Потому что арифметика — арифметикой, а вот какая штука. Если он сейчас пролезет в эту щель и свалит то Ворон умрёт. Через месяц, через неделю. Сегодня. Неважно. Демидов вернётся. Одна инъекция — и четвёртая пустая клетка в ряду.
Фырк закрыл глаза. Полежал так секунду. Вспомнил двуногого.
Илья Григорьевич Разумовский, собственной персоной. Который раз за разом, с упрямством, достойным горного барана, лез спасать тех, кого по всем расчётам спасать не стоило. Который рисковал лицензией, свободой, здоровьем — ради незнакомых людей, ради чужих пациентов, ради мальчика с гематомой, ради скрипачки с опухолью, ради какого-то мужика с тромбом. Не потому что логично. А потому что иначе не мог.
И ведь каждый раз Фырк ворчал. Каждый раз говорил: «Двуногий, ты идиот. Тебя убьют. Бросай это дело. Не лезь». И каждый раз Илья не слушал. И каждый раз оказывался прав.
Потому что арифметика — это арифметика. А совесть — это совесть. И они не всегда совпадают.
Фырк открыл глаза. Отполз от двери. Развернулся.
— Дурак, — сказал Ворон.
Его голос дрогнул. Чуть-чуть. Почти незаметно.
— Слышал и похуже, — ответил Фырк. — Мой двуногий каждый день мне это говорит. Я привык.
Он уже не шёл — бежал. Обратно в лабораторию, к столам. Глаза метались по поверхностям, как сканер: кристаллы, колбы, книги, подставки, записная книжка, карандаш, чашка с кофейным ободком, и…
Связка ключей.
Маленькая, на металлическом кольце. Три штуки. Два длинных, сейфовых. И один — короткий, латунный, с рунной гравировкой на бородке. Тот самый. Точно такой, каким Демидов открывал золочёную клетку наверху.
Фырк схватил связку зубами и тут же понял, что переоценил свои грузоподъёмные способности. Три металлических ключа для бурундука — это примерно как для человека поднять зубами чемодан. Челюсть заныла мгновенно, шея провисла, и связка лязгнула о стол.
  
Ладно. Не чемодан. Гиря. Маленькая, но гиря.
Он стащил связку со стола, спрыгнул на пол — ключи грохнули о камень, и Фырк замер, прислушиваясь. Никто не слышал. Хорошо. Или плохо слышал. Или ему плевать. Неважно. Дальше.
Три метра до клетки Ворона. Фырк тащил связку по полу, упираясь всеми четырьмя лапами, и скрежет металла по камню казался ему оглушительным — хотя на деле, наверное, был тише мышиного писка. Просто когда ты бурундук в подвале злодея, каждый звук кажется ударом в барабан.