Неизвестный сталкер (ЛП)

Большинство моих татуировок нужны лишь для того, чтобы скрывать шрамы; они иллюстрируют то, что я больше не могу сказать, и то, что мучает меня изнутри.
Моё похотливое выражение быстро сменяется привычным отвращением к самому себе.
Нет. Она никогда не сможет быть моей.
***
Когда мне удаётся отпереть её входную дверь, я осторожно толкаю её и, войдя, тихо закрываю за собой. Её запах — кокоса и солнца — обрушивается на меня с такой силой, что мгновенно будит моё неуемное желание.
  
Я различаю звук воды, льющейся в ванной.
Она принимает душ.
Я иду в гостиную медленными шагами. Даже спустя столько недель по полу всё ещё разбросаны коробки после переезда.
Замедляю шаг возле кухонного острова. В раковине оставлен стакан; на его краю отпечаток помады. Я беру стакан и допиваю последнюю глотку воды, прямо за ней, прижимая губы к тому самому месту, где были её. Я слизываю след её помады, чтобы вкусить её, и чувствую, как вздрагиваю в штанах.
И именно в этот момент она выключает воду. Я мгновенно напрягаюсь.
Осторожно ставлю стакан на столешницу, спеша поправить выпуклость, распирающую мою ширинку.
В спешке задеваю рукой стакан — он падает и с грохотом разбивается о пол, нарушая гробовую тишину комнаты.
Я застываю и, сглотнув, закрываю глаза. Бессильный, слушаю, как тянется подозрительная тишина в ванной.
Чёртова мать его дерьма.
  
ГЛАВА 7
 
Скайлар
Я с облегчением вздыхаю, ощущая, как горячая вода струится по моей холодной, дрожащей коже.
Я остаюсь под душем добрых полчаса, чтобы насладиться теплом и забыть о пронизывающем холоде снаружи. Если кто-то ещё сомневался в конце лета, этот день их наверняка убедил. Я перекрываю воду и выхожу из душа, заворачиваюсь в мягкое полотенце и вытираю волосы.
Я провожу рукой по зеркалу, стирая запотевшее стекло, и вглядываюсь в своё ещё мутное отражение. Беру зубную щётку и уже собираюсь сунуть её в рот, как вдруг из гостиной раздаётся грохот.
Я вздрагиваю и замираю. Ком в животе, дыхание сбивается.
Я напрягаю слух, но слышу только оглушительные удары собственного сердца.
Первая мысль, которая приходит в голову, — о нём.
А что, если он там, в моей гостиной?
Сердце бьётся так сильно, что причиняет боль. Я не смею пошевелиться; даже дышать.
А что, если он действительно пробрался ко мне в дом, прямо сейчас?
Чёрт.
С рукой, прижатой к груди, я оглядываюсь в поисках чего-нибудь острого, режущего, что могло бы помочь мне защититься. Я открываю ящики один за другим, стараясь издавать как можно меньше шума, словно это я сама тут незваная гостья.
Мои глаза натыкаются на пару ножниц в одном из ящиков. Я торопливо хватаю их и морщусь, когда металл скребёт по дну.
Я выхожу из ванной на мягких шагах, с оружием в руке, и направляюсь в гостиную. У меня обзор на всю комнату и часть кухни, но, похоже, там никого нет. Я продолжаю идти, и взгляд мгновенно падает на осколки стекла, разбросанные по полу.
— Да ну, вот дура! — выругалась я по-французски.
Я выдыхаю, одновременно раздражённая и облегчённая. Прохожу через гостиную, бросаю ножницы на диван и, обходя осколки, ищу на кухне что-нибудь, чтобы прибрать. Беру совок с щёткой и начинаю собирать стекло, ворча себе под нос.
Будет мне урок — не ставить стаканы слишком близко к краю.
Когда я выпрямляюсь, чтобы выбросить часть осколков в мусорное ведро, моя спина натыкается на стену.
Твёрдую.
Толстую.
Тёплую…
О х .
Я замираю, сердце колотится, как сумасшедшее.
Я не смею обернуться.
И всё же оборачиваюсь — потому что больше ничего не остаётся. Чуть не свернув себе шею, поднимаю взгляд и оказываюсь лицом к лицу с собственным бледным отражением в тёмном визоре.
Он стоит передо мной в своём вечном мотоциклетном шлеме.
Оцепеневшая, я собираюсь выпустить тот крик, который душит меня с тех пор, как я почувствовала его за спиной, но его заклеенная перчаткой рука резко закрывает мне рот, не давая вырваться.
В резком отскоке мои руки вцепляются в столешницу позади меня, и осколки стекла врезаются в подошвы моих ног. Я широко раскрываю глаза — боль накатывает волнами, и я не в силах сдержать крик в его руке, чувствуя, как осколки ранят мои пятки. Я хватаюсь за его запястье — то ли чтобы отдернуть его руку от рта, то ли чтобы удержаться от падения, я сама не понимаю.
Слёзы жгут веки, и зрение мутнеет до потемнения. Я больше ничего не различаю вокруг, кроме этого шлема, который наклонён вниз. Он смотрит на пол и на мои в крови ноги. Я сильнее стону в его перчатке: боль невыносима, и вынужденная неподвижность делает её ещё острее — шевельнуться и попытаться бежать было бы только хуже.
Это пытка.
Я жду, что он воспользуется моментом и сделает то, что планировал с тех пор, как начал меня преследовать и донимать. Но он удивляет меня: он поднимает меня и аккуратно опускает на диван — от неожиданности я перестаю даже кричать.
Едва успеваю удержать полотенце, которое до сих пор держалось на мне. Мой преследователь выпрямляется во весь рост и, кажется, пристально смотрит на меня.
— Чего ты от меня хочешь?
Я пытаюсь звучать твёрдо, но голос ломается на полуслове, дрожа от страха.
Он молчит. Он не двигается.
— Чего ты хочешь, чёрт побери?! — ору я, истеричная, в панике.
Но он остаётся совершенно неподвижен, даже не вздрагивает.
Я хочу, чтобы этот тип оставил меня в покое, ушёл отсюда и чтобы все эти мерзости прекратились.
— Бери, что хочешь, и уходи.
Несколько секунд мы наблюдаем друг за другом в молчании, как две натянутые струны.
Затем он реагирует и отходит.
Я слышу, как он ходит по нескольким комнатам моей маленькой квартиры… в поисках чего-то, что можно было бы украсть? Возможно.
Удачи ему.
Я отвожу взгляд и вижу состояние своих ног: они ужасно жгут. Осколки вонзились так глубоко, что мне кажется — я никогда не смогу их вытащить.
Мои всхлипы прекратились, сменившись гневом и раздражением, но по щекам всё ещё текут тёплые слёзы. Я корчу гримасу от боли.
Вдруг он появляется снова в комнате. В этот момент невозможно не заметить его: его фигура заполняет пространство. Этот мужчина высокий, массивный. Его телосложение делает его ещё более угрожающим и опасным. Он мог бы проглотить меня одним куском! И я не понимаю, как могла не заметить этого раньше.
Он кладёт на журнальный столик маленькую красную коробочку и открывает её, щёлкая застёжками кончиками пальцев.
Это моя аптечка.
Я хмурюсь, подтягивая к себе окровавленные ноги.
— Что ты делаешь?!
Он не отвечает — он никогда ничего не отвечает. Он хватает одну из моих лодыжек и тянет её к себе.
— Нет!
Я отшатываюсь и пытаюсь забрать ногу, вжимаясь глубже в диван.
Я не хочу, чтобы он её трогал.
Я не хочу, чтобы он меня трогал.
Но когда шлем поднимается к моему лицу, я улавливаю предупреждение и сжимаюсь внутри.
Он смотрит на меня — я думаю. Его хватка слегка ослабевает, но он не отпускает меня полностью. Он подтягивает мою лодыжку к себе спокойнее, чем раньше. Я ещё сопротивляюсь, неуверенная, пока не вижу, как он берёт маленький пинцет из аптечки, собираясь вытащить осколки стекла из моей ноги.
Я хмурюсь.
Какого черта ?!
Я снова пытаюсь отодвинуться, но в короткий момент сомнения и колебания понимаю: лучше дать ему сделать это.
Я боюсь боли, мне неприятно, что именно он этим занимается.
Я стискиваю зубы каждый раз, когда он извлекает осколок из моей израненной кожи. Осколки складываются в салфетку на журнальном столике. Мне кажется, это никогда не закончится — настолько больно.
  
Когда он добирается до самого большого осколка — того, что глубоко вонзился в мою пятку, — моё тело всё напрягается от ожидания. Он захватывает его пинцетом и извлекает с такой деликатностью, какой я никогда от него не ожидала. Этот, в отличие от остальных, я чувствую, как он движется в моей плоти.