Неизвестный сталкер (ЛП)

Это больно.
Я морщусь и закрываю глаза. Во рту появляется вкус железа, в тот же момент, когда кровь капает на пол.
Я истекаю кровью .
Мой нападавший берёт салфетку и пытается остановить кровотечение. Но она быстро пропитывается — слишком быстро — и он вынужден менять её.
Я выдыхаю, полностью освобождая лёгкие, и только тогда понимаю, что перестала дышать.
  
— Надо зашивать, — говорю я.
Это не вопрос. Рана глубокая, её нужно зашивать. Он кивает.
— Мне нужно в больницу.
Он отрицательно качает головой.
— Но ведь надо зашивать!
Он встаёт, не удосужившись ответить мне, и снова возвращается к обыскиванию моей квартиры. Я вздыхаю и немного переминаюсь, чтобы найти более удобное положение. Мои ягодицы натыкаются на что-то, и я засовываю руку за спину, чтобы это достать.
Ножницы.
Как я могла о них забыть?
Я мысленно ругаюсь и ругаюсь вслух, бросив взгляд в коридор. Сердце колотится, в предвкушении его возвращения, в тот момент, когда я прячу ножницы за спину. С дрожащим дыханием я терпеливо жду, чтобы, когда он вернётся, воткнуть их глубоко ему в грудь.
В сердце, предпочтительно.
Через несколько минут он снова появляется в гостиной, и мне требуется время, чтобы заметить иглу и катушку ниток в его руке.
Я расширяю глаза.
Псих какой-то.
— Ни за что!
Вновь ему наплевать на мои протесты; пока он приближается, я отваливаюсь глубже в диван и сжимаю ножницы. Когда он садится на корточки передо мной, я хватаю импровизированное оружие и направляю его в его сторону, чуть не поцарапав его шлем, если бы он не увернулся. Я угрожаю ему резкими движениями.
— Я же сказала нет, ясно?!
Ему все равно .
Я вздрагиваю.
Шлем наклоняется в сторону, будто издеваясь надо мной… или анализируя ситуацию. Возможно, и то, и другое.
Через несколько молчаливых секунд он наконец откладывает иглу и катушку на журнальный столик, и я немного расслабляюсь. Но, не успев прийти в себя, я вижу, как он хватает моё запястье одной рукой и вырывает ножницы другой. Я рёвом отозвалась от злости, прижимая запястье к груди, когда он отпускает меня.
Я глубоко дышу, чтобы не заплакать, видя, как он беззаботно швыряет ножницы на стол, будто я — просто надоедливая мелочь, а не жертва, которая безуспешно пытается защищаться.
Он снова берёт пинцет, не трогая иглу, но я остаюсь начеку. Я не могу ему доверять.
Он снова садится на корточки и берётся за другую ногу, как ни в чём не бывало. Как будто я не пыталась его ранить несколько секунд назад.
Пока он занят, я не могу отвести от него глаз.
Это не первый раз, когда я с ним сталкиваюсь, и всё же мне никогда не доводилось увидеть его лицо. Он даже ни разу не проронил ни слова. Как в тот раз у лифта. Как будто каждая встреча заранее спланирована, рассчитана…
Зачем?
Чтобы я не смогла ничего нормального рассказать полиции, если решу заявить о его преследовании?
Ошеломлённым взглядом я задерживаюсь на его водолазке, которая плотно облегает его — от выпуклой груди до широких плеч и плотных рук.
Очень сильный …
Он настолько огромен, что его тёмные джинсы натянуты на мощные бёдра. Ни пятна, ни складки не портят его одежду. В нём нет ничего от образа уличного агрессора, который я себе рисовала: небрежного, чуть растрёпанного, потерявшего всё и до такой степени забывшего о себе.
Он совсем не такой. Он выглядит ухоженным. Я не могу его разгадать, понять, кто он, чего он хочет от меня и какой смысл находит в том, чтобы быть здесь и делать то, что он делает прямо сейчас.
Я ловлю себя на том, что украдкой вдыхаю, чтобы попытаться уловить его запах.
Аромат лосьона после бритья, свежий и мятный. Возможно, если бы я выросла с отцом, запах мужчины не заставлял бы меня сжимать бёдра так, как я делаю это сейчас. Внезапно кровь приливает к моим щекам, и я, пристыженная, разжимаю их. Я отвожу взгляд, надеясь, что он ничего не заметил.
Меня тошнит.
Я сглатываю, стараясь забыть странное ощущение жара, заполняющего низ живота.
Закончив аккуратно перевязывать мои ноги, он выпрямляется и смотрит на меня — по крайней мере, я так думаю, — и я смотрю на него в ответ.
Затем, не сказав ни слова, он покидает мою квартиру, оставляя меня задыхающуюся, раненую и в полном непонимании.
Я решаю вызвать скорую и отправиться в больницу, чтобы обработать порезы.
Я рассказываю, что произошло.
Точнее, частично: «Я разбила стакан и, подбирая осколки, не посмотрела, куда ставлю ноги».
Я не знаю, почему не рассказала о нём.
Правда, не знаю.
Это могла бы быть возможность что-то сделать, предупредить полицию, окончательно отдалить его от меня и наконец почувствовать себя в безопасности.
Но я промолчала…
***
Я просыпаюсь этим утром, вздрогнув, после того же самого кошмара, как и всю ночь.
Он не страшный, но сжимает меня и заставляет сердце биться в тревоге. Я вижу его во сне — его массивную фигуру и отсутствующее лицо. Он остаётся неподвижным, несмотря на мои удары; молчаливым, несмотря на мои провокации.
Живая статуя, снова и снова дающая мне это ощущение, что за мной наблюдают.
Я прекрасно осознаю, что нахожусь одна в своей комнате и в безопасности. И всё же, осматриваясь вокруг, я ищу его, словно ожидая, что он там, скрывается в тени. Но здесь лишь солнечный свет, просачивающийся сквозь жалюзи, погружающий комнату в полумрак; я не слышу ничего, кроме своего прерывистого дыхания и щебета птиц.
Я позволяю этому дурному сну медленно уйти — надеясь, что он действительно уйдёт.
Когда я вытягиваюсь на кровати, швы возвращают меня к реальности.
Он меня вылечил.
Это пугает даже больше, чем если бы он покусился на мою жизнь. Зачем он остался и удосужился перевязать мои раны, если мог просто воспользоваться моей беспомощностью так, как хотел? Он всего лишь вынул осколки стекла и перевязал мои раны. И даже тогда он ничего не сделал.
Он просто… ушёл.
***
Сейчас три часа дня, когда я возвращаюсь с покупок.
Я взяла только самое необходимое — прихрамываю из-за швов. Хочу, чтобы всё быстрее зажило.
Я хлопаю входной дверью ногой и роняю пакеты у холодильника. Когда открываю его, мой взгляд падает на малиновую тарталетку, лежащую на маленькой золотистой картонной тарелочке посреди полок.
Сердце замирает на мгновение, а затем вдруг начинает биться чаще. Это значит, что он заходил ко мне, пока меня не было, чтобы оставить её здесь, и…
Я обожаю малиновые тарталетки.
Он даже не должен был об этом знать.
Что ещё он знает обо мне? Как и почему?
Я хмурюсь, слюна собирается у губ. Малины яркого фуксиевого оттенка, посыпаны крошками фисташки и сахарной пудрой. Я чувствую, как живот сворачивается и умоляет дать ему хоть кусочек.
Я хватаю пирожное и закрываю дверцу холодильника. Собираюсь поставить его на кухонный остров, когда в периферическом зрении замечаю чёрную массу, сидящую на моём диване.
Я резко поднимаю голову.
Он здесь.
Он всё ещё в этом проклятом шлеме, голова повернута в мою сторону. Я немного отступаю, и тарталетка чуть не выскальзывает у меня из рук.
Мы смотрим друг на друга, как два натянутых струны. Ни он, ни я не двигаемся ни на миллиметр, и я сразу же думаю о кухонном ноже, который бережно храню в сумке, ещё повешенной у меня на плече. Внезапно я осознаю вес лезвия.
Если бы я могла до него дотянуться…
— Ты её отравил? — провоцирую я, указывая в сторону тарталетки кивком головы, и украдкой сжимаю ремешок сумки пальцами.
Мои слова, кажется, заставляют его вздрогнуть. Но это так незначительно, что мне кажется, будто я себе это придумала. Он медленно качает головой в отрицание.
  
Я подхожу к острову под видом того, чтобы поставить тарталетку, и одновременно засовываю руку в сумку.
— Всё равно не то чтобы ты собирался мне в этом признаться, — нервно говорю я.