Неизвестный сталкер (ЛП)

Вчера вечером я совершила ошибку, бросившись прямо к машине, не обращая внимания на людей вокруг.
Такого больше не будет.
Я увижу его первой в этот раз.
По крайней мере, я пытаюсь себя в этом убедить. Я даже не уверена, смогу ли воспользоваться этим ножом, если он решит напасть.
Глаза снова наполняются слезами от этой мысли.
***
Почти две недели прошло, и от него и его мотоцикла больше нет ни следа.
  
И, пожалуй, это даже к лучшему.
За эти дни я несколько раз созванивалась с мамой, но ни в одном из звонков так и не нашла в себе смелости рассказать, что со мной произошло. Это слишком сильно бы её встревожило, а я не могу допустить, чтобы она волновалась, находясь за сотни километров от меня, когда я даже не рядом, чтобы её успокоить.
Поэтому я стала осторожнее, всегда настороже. Я продолжаю быть максимально незаметной. Слилась с толпой, отказавшись от слишком коротких юбок, слишком высоких каблуков и слишком вызывающих образов. Я стараюсь не смеяться громко и не окликать подруг на улице. Никогда не задерживаюсь слишком долго на улице, избегаю слишком тёмных мест или тех, где нет фонарей, и больше не передвигаюсь без машины — и пусть хоть мой углеродный след от этого растёт.
В сумке по-прежнему всегда лежит нож, но с того вечера я его больше не видела. Может быть, он испугался, понял свои ошибки и осознал, что зашёл слишком далеко.
А может, он просто ждёт подходящего момента, чтобы снова появиться. Может, он готовит для меня что-то ещё хуже…
Я задавалась вопросом, не моя ли это вина. Может, та самая случайная бестолковая бестактность у круглосуточного магазина стала началом всего этого? Может, он воспринял это слишком близко к сердцу.
Есть люди, которые видят зло там, где его нет. Это может быть патологией.
А может — просто глупостью.
Иногда я думаю: мой преследователь действительно болен — в клиническом смысле? Или для него травить и нападать на молодых студенток — всего лишь мрачное развлечение?
Находит ли он в этом какое-то утешение?
Получает ли он удовольствие, следя за мной и наблюдая за мной?
А что, если я ему нравлюсь?
Все эти вопросы, на которые, скорее всего, никогда не будет ответа, пугают меня так же сильно, как и пробуждают во мне интерес студентки последнего курса психологии.
Я провожу дни с Сарой и Хелисс, с которыми подружилась так быстро, словно мы вместе учились в детском саду. Они стали для меня очень хорошими подругами, и, думаю, это взаимно.
По крайней мере, я на это надеюсь.
Именно такое впечатление у меня сложилось, когда нам предложили выбрать тему по нашему желанию: «Психология и общество: внешность в восприятии другого».
Хелисс буквально бросилась ко мне в объятия. Видимо, эта тема была для неё особенно важна.
Этим интересовались и другие студенты, но так как наша группа уже была крепко сформирована, мистер Миллер предпочёл не усложнять и доверил её нам.
Хелисс выводит меня из раздумий, щёлкая пальцами перед моим лицом.
— Ну так что? — шепчет она.
Я отрываюсь от книги и хмурюсь.
— Что — «что»?
— Ты пойдёшь?
Я оглядываю университетскую библиотеку, не понимая, о чём она. Думаю, это читается у меня на лице. Она закатывает глаза. Сара тихо смеётся под нос.
Или в свою руку — как хотите.
— Я предложила сходить в город выпить вечером, втроём. Нужно успеть насладиться свободным временем до того, как занятия начнутся по-серьёзному, понимаешь?
Я обдумываю её предложение. Она права: я тоже должна пользоваться моментом. Посмотреть Чикаго, побыть туристкой. Но… я не чувствую себя в безопасности на улице.
Может быть, с ними, в окружении людей, я сумею держать лицо.
Предпочитая не показывать своего страха, я соглашаюсь.
  
ГЛАВА 6 
 
Неизвестный
Две недели.
Две недели я к ней не приближался, не пробирался в её квартиру и не чувствовал её запаха — тёплого и сладкого.
После того, что я сделал, я вовсе не хотел её ранить или напугать ещё больше. Никогда этого не хотел.
Я лишь всё усугубил, и до сих пор виню себя за это. Поэтому я даю ей время. Время, чтобы всё начать заново, сделать по-другому.
Последние дни я благодарю самого себя за то, что тогда порылся в её корзине для белья. Я слежу за тем, чтобы её маленькие трусики остались целыми, не смешивались ни с чем, чтобы сохранить их запах. Чтобы чувствовать только её.
Я провожу дни, изучая её профиль в соцсетях, разглядывая каждую фотографию, перечитывая каждый пост.
Каждый из них дарит мне маленькую частичку её самой — какой она является, что любит. Это как пригласить её на ужин и слушать, как она говорит: рассказывает мне про свои прогулки с подругами и походы со своим золотистым ретривером Спуки. Она делится любовью к слезливым романам и рок-музыке, которая заставляет её вибрировать. Она говорит о своих маленьких слабостях, о любимых блюдах, с сердечками в глазах. Она упоминает свои занятия психологией и любовь к своей маленькой семье.
Её мать — центр её мира. Отца же нет — ни на фотографиях, ни в поздравлениях на дни рождения или День отца.
Я нахмуриваюсь.
Она пишет о спорте, который начинает каждое 1 января — одно и то же новогоднее обещание, которое никогда не сдерживает. Но ей это и не нужно.
Чёрт возьми, только взгляните на неё!
Тонкая талия, широкие бёдра, полные бёдра и ноги… Слишком «большая», чтобы быть худой, и слишком «худая», чтобы быть полной.
Она идеальна.
Она выложила новую фотографию.
В баре, с двумя новыми подружками. Новыми — я знаю это: они начали общаться вскоре после начала учебного года.
Мой телефон горячий в руке — я сутками не закрываю приложение и снова и снова скроллю её профиль в Instagram.
У меня есть любимая.
Фотография с пляжа на Корсике.
Я видел её тысячу раз за последнее время.
Знаю её наизусть: от щёк, обожжённых солнцем и покрытых крошечными веснушками, до влажных каштановых волн, спадающих на её обнажённые плечи, миндалевидных глаз, обрамлённых длинными чёрными ресницами, и её губ — естественно пурпурных, припухших от сочетания солнца и морской соли.
Но мой взгляд всё равно задерживается на её груди, на сосках, проступающих сквозь ткань купальника, на её загорелой коже, покрытой мурашками и крошечными каплями воды — только что вышедшей из моря, — и на бабочке, свисающей у её пупка. Я мечтаю вновь взять её в свои руки и заново обвести ладонями её изгибы своими мозолистыми пальцами.
То, что она заставляет меня чувствовать, — со мной такого ещё никогда не было. Даже в школе, когда я менял девушек одну за другой, не успевая запомнить их имена. Она делает меня эйфоричным, будит мои чувства и будоражит мои нервы. Это свалилось на меня внезапно, как тропический ливень у Экватора, с того самого момента, как я по-настоящему взглянул на неё.
Молниеносно.
Она действует на меня как наркотик, и я не могу этого объяснить.
Я потерял себя в тот момент, когда она толкнула меня у круглосуточного магазина. С тех пор я себя не узнаю. Я не могу перестать думать, что это была ошибка — случайная, да, я не мог этого избежать, это был всего лишь инцидент. Но вдруг я стал жить только ею.
Что со мной произошло?
Я не должен хотеть увидеть её снова. Не должен чувствовать эту потребность дотронуться до неё, иметь её только для себя.
В моей руке телефон гаснет, экран блокируется, и в нём появляется моё отражение. Я смотрю на уродливый, глубокий шрам, пересекающий левую сторону моего лица. От виска он проходит через глаз до уголка губ. Я легко угадываю следы ожога на шее, которые я пытался скрыть чёрной татуировкой: разинутой пастью с острыми зубами, из которой тянется язык, спускающийся к грудине. На левом предплечье — другие ожоги, скрытые черепами. Они сливаются в плотную массу, образуя асфальтовую дорогу на моём предплечье. Моя история заканчивается у запястья дымчатым эффектом.