Неизвестный сталкер (ЛП)

Островок довольно хорошо прикрывает нижнюю часть моего тела, так что я могу незаметно рыться на дне сумки. Пальцы касаются лезвия, и я хватаю за ручку.
На секунду я колеблюсь, прежде чем достать нож; я не хочу первой начинать вражду и не чувствую себя способной кого-то ранить. Но, несмотря ни на что, я достаю его и кладу на кухонный остров, на виду.
Я почти могу угадать его взгляд на лезвии, видя, как его тело напряглось.
  
Я чувствую, как напряжение вдруг подскакивает на новый уровень. Атмосфера наэлектризована, и меня внезапно охватывает неконтролируемая дрожь, когда шлем наклоняется набок, будто он наблюдает за мной…
Картинки прошлой ночи возвращаются в память, и… я сжимаю бёдра. Тем не менее мои пальцы яростно вцепляются в рукоять ножа. Страх сжимает меня изнутри, так же как эта странная жара, распространяющаяся пониже живота. Но я использую его.
Если придётся.
Нервно я бросаю взгляд на входную дверь. И ещё один — в сторону коридора.
Надо не дать ему снова меня достать.
Я оцениваю свои шансы, но уверенности во мне немного. Моё сердце бешено колотится, когда я делаю шаг к коридору. Он повторяет мой манёвр, чтобы перехватить меня с другой стороны острова, но я в последний момент меняю направление и, как заяц, бросаюсь к входной двери.
Я едва успеваю схватить ручку и приоткрыть дверь, как чувствую, что его руки сомкнулись вокруг меня. Я кричу, когда он захлопывает дверь ногой, прижимая мои руки к бокам и вжимая меня спиной в свой торс.
Я чуть не роняю нож в суматохе. Я сжимаю рукоять изо всех сил, когда он швыряет меня на диван. Я пользуюсь мгновенной свободой, чтобы скатиться на пол и попытаться сбежать. Лезвие чиркает по полу, когда я пытаюсь подняться. Но его рука хватает меня за лодыжку и дёргает за ногу. Я падаю плашмя на холодный пол, дыхание перехватывает.
Его руки в перчатках переворачивают меня на спину, хватая за плечи. Он уже сидит на мне сверху, прижимая мои запястья к полу.
Как бы крепко я ни сжимала рукоять, нож становится бесполезен. Я слышу лишь удары собственного сердца в ушах, своё быстрое дыхание и его — глубокое, приглушённое шлемом.
Я чувствую, как он нажимает на определённую точку моего запястья, заставляя пальцы разжаться сами, чтобы выпустить нож. Звон лезвия о пол звучит в моих ушах отчаянно.
Чёрт.
Я тщетно пытаюсь вырваться из его захвата, но не двигаюсь ни на миллиметр. Его бёдра зажимают мой таз, даже коленями я не могу его достать. Я ловлю в отражении его шлема свой собственный панический взгляд — лицо по-прежнему скрыто за забралом.
Он сводит мои запястья вместе над головой и удерживает их одной рукой. У меня начинает сильно болеть живот. Страх покрывает мне спину потом, но при этом парализует и мешает закричать.
Свободной рукой он убирает несколько прядей с моего лица. Я чувствую, как тёплая кожа его перчатки скользит по моей щеке и спускается к шее.
Я резко отворачиваю лицо и тщетно пытаюсь вырваться. Я не хочу, чтобы он меня трогал.
К страху примешивается болезненное любопытство — что он собирается со мной сделать? По телу пробегает озноб предвкушения. Волоски на руках и на затылке встают дыбом, а соски упираются в тонкую ткань моего свитера.
Он замирает, когда его рука скользит в ложбинку между моими грудями. Его мизинец задевает сосок, и моё дыхание учащается, когда я чувствую, как низ живота сжимается знакомым мне слишком хорошо образом. Мне даже не нужно проверять, что происходит в моих трусиках.
Я знаю.
Я всегда была слишком восприимчива, и только за это мне хочется себя ударить. Я украдкой бросаю взгляд на своё отражение в его забрале. Мои щёки пылают, я тяжело дышу. Я отвожу глаза, когда его рука опускается ниже, к моему обнажённому животу. Он останавливается на уровне пупка, и его палец касается украшения в форме бабочки. Я издаю непроизвольный звук, когда он начинает играть с ним, мягко потягивая, будто заинтересованно.
Его рука замирает, и моё тело моментально напрягается от нахлынувшего стыда. Мне кажется, будто я слышу его улыбку из-под шлема. Я могла бы выдать это за выражение боли, но он ни за что бы не поверил.
Когда его рука в перчатке скользит под мой свитер и ласкает рёбра, едва задевая низ груди, моё дыхание становится всё более частым и глубоким. Мой живот приподнимается и упирается в его бедро, подозрительно твёрдое.
Я бросаю взгляд — неуверенная, но всё же — и округляю глаза.
— Нет.
Он замирает. Я качаю головой.
— Нет, — повторяю я.
Мой взгляд прикован к отчётливой выпуклости, тянущейся вдоль его бедра.
  
ГЛАВА 8 
 
Неизвестный
Было трудно, но когда она отказалась от моего прикосновения и я увидел её испуганное лицо, я ушёл. Я бросил на неё последний взгляд, прежде чем оставить её задыхающейся на полу в её гостиной. Её грудь поднималась и опускалась с тревожным ритмом, дразня меня торчащими сосками, которые она поспешно скрыла, прижав руки к груди, когда я отпустил её. Взгляд, который она мне бросила, был полон облегчения и недоумения одновременно.
Однажды она поймёт, что я не хочу ей зла.
Не по-настоящему.
Что она — не меньше чем навязчивая идея, от которой мне трудно избавиться, и которую я сам до конца не понимаю.
Я не вернулся домой сразу. Я пообещал маме, что поужинаю с ними, и уже опаздываю.
Я добираюсь минут за пятнадцать. Ставлю мотоцикл в гараж родителей и вхожу, не стуча. Мама набрасывается на меня и слегка бьёт по руке полотенцем.
— Наконец-то! Мы уже собирались за стол.
Я обнимаю её в знак приветствия. Она целует мой шрам, и я вздрагиваю. С тех пор как сняли швы, она привыкла целовать меня здесь, и я всегда позволял. Это моя мама. Но её поцелуи постоянно напоминают о том, что случилось с моим лицом и через что мне пришлось пройти. Это каждый раз выбивает меня из колеи, и я думаю, что никогда к этому не привыкну. К этому невозможно привыкнуть — ко всему, что это стоило.
Я присоединяюсь к отцу, сидящему в конце стола в столовой. Кладу руку ему на плечо и сажусь, как обычно, слева от него. Он не отводит глаз от бейсбольного матча по телевизору и слегка похлопывает меня по руке.
— Как дела? — спрашивает он рассеянно.
Я киваю, чтобы показать, что всё в порядке, даже если он меня не видит. Но, столкнувшись с моим молчанием, он поворачивается ко мне с насмешливой улыбкой. Хихикает.
— Нет новостей — хорошие новости.
На моём лице появляется усмешка. Он всегда шутит про моё молчание, когда мы видимся. Мама приносит блюдо лазаньи.
— Оставь его в покое хоть на минуту!
— Он бы сказал, если бы это его раздражало!
Он смеётся один над своей шуткой, а я морщуся.
Мой отец всегда любил шутить; у него очень живой характер. Я не помню ни одного дня, чтобы мы с младшей сестрой не смеялись хотя бы раз. Мы были шумными детьми — к великому огорчению мамы, а отец этому только способствовал.
Потом всё внезапно остановилось. Я потерял свою игровую партнёршу. Родители потеряли свою принцессу. А отец — свою легендарную жизнерадостность. Даже когда он ещё шутит, эта грусть в его глазах не исчезает.
Она никогда его не оставит.
Моя мама сохраняет лицо. У неё нет выбора. Она — опора этой семьи. Иногда она всё ещё плачет по ней.
Прошло уже семь лет…
Я возвращаюсь в реальность, когда кусок лазаньи падает мне на тарелку.
— Ещё немного?
Я качаю головой.
Всё в порядке.
Я завтракаю в тишине. Отец бормочет себе под нос о матче, который показывают по телевизору. Мама интересуется мной:
— На работе всё хорошо?
  
Я киваю.
Я работаю в столярной мастерской. Мне не нужно ни говорить, ни видеть людей, когда я делаю или чиню мебель в подсобке. Мои руки грубые и мозолистые от постоянной работы с деревом.
— Почему ты так долго ехал?
Она поднимает бровь и бросает на меня взгляд, который я с трудом могу расшифровать.