Проклятый Магазин 3: Кэшбэк с Того Света (СИ)

— Тогда касса или лоток. Они звонкие. Я тренировался быстро захлопывать.
— А если очень быстро?
— Тогда орать про чипсы. У меня по акции «Лейс» краб, две по цене одной. Могу без подготовки.
Толик подал голос из банки.
— Денчик, а ты чё, не хочешь знать? Я б хотел. Мне б кто сказал, куда моё тело делось, я б спасибо сказал.
— И ты бы стал частью этой истории, зациклился. Оно тебе надо?
  
— Так я уже часть. Меня в банке зациклили.
— Ты декор с функцией голосового помощника. Это другая история, с другим концом, с перспективой возвращения тела.
Фина слушала нас, опершись на швабру. Потом подняла руку, растопырила пальцы, стукнула ладонью себя по уху и покачала головой.
— Что она говорит? — спросила Лера.
— Что не будет слушать. — Я перевёл почти уверенно. — Фина, если кто-то начнёт мне что-то договаривать, хватай его за шкирку и неси в туман. Как Стаса.
Фина серьёзно кивнула. Потом показала на потолок, на подсобку, и приложила палец к губам.
— А Стас, — сказала Лера, — слушает про медведей. Он не услышит. У него плёнка и Котя бдит.
Из-за двери подсобки действительно бубнил бородатый. «И вот на этом моменте, друзья, медведь показывает, кто хозяин рынка…»
И тут всё кончилось.
Не бубнёж. Вообще всё.
Красный туман снаружи прижался к земле. Я видел через дырки, как он оседает, быстро и решительно, будто на него сверху опустили лист стали весом в город.
А потом выключились звуки. Гул ТЭЦ, который я перестал замечать с первой недели, исчез, и стало слышно, насколько он был громким. Собаки, хрипевшие вдали, замолчали. Капель с козырька оборвалась посреди капли. Подкаст в подсобке смолк, не дозвучав, хотя дверь была открыта и телефон стоял там же.
Осталась тишина. Плотная, как вакуум. Мне показалось, что у меня заложило уши, я сглотнул, но тишина осталась.
Толик втянул голову в плечи, которых у него не было. Выпустил изо рта пузырь, крупный, панический, и закатил глаза, зарывшись лицом в плавающий укроп. Банка тихо колыхнулась и замерла.
Фина стояла как вкопанная. Пальцы сжались на черенке, и сухое дерево швабры хрустнуло, как ветка под ногой.
Лера взялась за кулон. Я увидел, как у неё побелели пальцы, и как на обсидиане проступил иней, тонкий, седой, будто кулон достали из морозилки.
Стук.
Тихий, вежливый. Один пальчик по бронестеклу, потом второй раз, потом третий. Так стучат дети, которых дома учили не барабанить.
За стеклом стояла девочка.
Маленькая, лет восьми, в зелёном платьице в жёлтый горошек с круглым белым воротничком, какие носили на утренниках лет сорок назад. Худые ручки, острые ключицы, светлые волосы, сбитые на затылке в тёмную корку. Носочки в саже. На одном сандалике ремешок оторван и болтается.
Глаз у неё не было.
Вместо них к лицу были пришиты пуговицы. Крест-накрест, суровыми нитками, грубо и неровно. Левая крупная, белая, костяная, от пальто, правая маленькая, зелёная, от школьной формы. Пуговицы чуть наклонились, когда она посмотрела на меня. Именно посмотрела, я это почувствовал так же ясно, как ощущают взгляд в спину.
В руках она держала медведя.
Плюшевого, грязно-коричневого, размером с тугую диванную подушку. Ткани на нём почти не осталось, только швы. Тысячи швов, чёрными нитками, суровыми, шёлковыми, наложенных один поверх другого, как будто медведя зашивали каждый день лет эдак сорок подряд.
Медведь спал.
И дышал. Медленно, утробно, тяжело, как дышит во сне что-то очень большое, спрятанное в очень маленьком. С каждым выдохом на бронестекле снаружи расплывалось круглое пятно пара, густого, в два пальца, и медленно таяло до следующего выдоха.
А внутри плюша, под всеми швами, что-то влажно хлюпало и перекатывалось. Как в мешке с потрохами, который несут с рынка.
Девочка прижалась носиком к стеклу. Там, где касалась, стекло не запотевало.
— Здравствуйте, дядя кассир, — сказала она тонким, вежливым голосом, каким читают стишок на табуретке. — Здравствуйте, жабка. Здравствуйте, тётя с камушком. Здравствуйте, тётя с рожками. Здравствуйте, дядя в банке. Здравствуйте… кто бы вы ни были.
Лера, Фина и Толян не ответили. Они, кажется, даже не дышали.
— На улице туман. — Пуговицы чуть повернулись к красной мути за спиной, потом обратно. — Страшный, красный. И там сейчас что-то очень плохое происходит неподалеку, все звуки пропали. А если Мишка вдруг проснется из-за этого, то он загрустит…
Она чуть приподняла медведя, как показывают куклу гостям. Медведь выдохнул. Стекло запотело.
— Можно нам в Ночной Приют? Мы тихие. Мы посидим на ящиках до рассвета. Я Мишку кормить буду, и он не проснётся. Честно-честно.
Не дожидаясь ответа, она полезла в накладной кармашек на груди. Достала кулачок с монетками, аккуратно выстроила их столбиком и положила в лоток.
Советские. Копейки и рубль с колосьями, потемневшие, с прикипевшей к ним сажей. Они звякнули о сталь, и от них вверх шли струйки пара. Лоток под ними потемнел. Я услышал тихий треск, с каким раскалённое кладут на холодное.
— Мне гематоген, дядя кассир. С орешками. Мама сказала, сдачу не брать.
Она улыбнулась.
Зубы у неё были как у пираньи, да ещё и отливали металлом.
  
Глава 23
 
ПЕРЕСДАЧА НАЗНАЧЕНА НА 03:00
 
Особняк которого нет на карте
Гоша нёс поднос с графинами и старался на них не дышать.
Хрусталь под пальцами потел. В первом графине колыхалось что-то густое, маслянистое, с запахом грозы и мокрой рубашки, а на боку чернилами значилось: «Паника перед пересдачей по сопромату. Осень 2018-го. Аудитория 402».
Второй шипел и лез золотыми пузырьками к притёртой пробке. Надпись гласила: «Зачёт автоматом. Незаслуженный». Пахло от него кофе из автомата, тем самым, за тридцать рублей, с привкусом стаканчика.
В третьем плавала розовая взвесь. Гоша прочёл «Влюблённость. Непотребство на заднем ряду» и поспешно перехватил поднос повыше. От клубничного вейпа ему на миг стало шестнадцать лет и захотелось написать кому-нибудь «привет, спишь?».
— Розовенькое мне, — сказала Шамхат, не поворачивая головы. — Остальное можешь раздать по старшинству, пока Каруми не дописала нас всех в графу «расходы».
— Уже дописала, — отозвалась Каруми, не отрывая ногтя от конторской книги. — Ты у меня идёшь как «прочие убытки».
За окнами особняка стояла ночь, но в гостиной горели все свечи. И даже люстра, которую Гоша третий год не мог отмыть от копоти, светила так, будто ей пообещали премию.
Сёстры праздновали.
Каруми снова сидела в бордовом шёлке, увешанная золотом так плотно, что при каждом движении звенела, как касса в час пик. Рубин на её груди больше не тлел, а бился алым в такт цифрам, которые она выводила по золочёной странице.
— Триста восемь паник, — бормотала она себе под нос. — Сорок одна ярость. Две сотни апатий, но апатия нынче дешёвая, её на рынке завались. Восемь влюблённостей, одну Шамхат уже выпила внаглую. Итого…
Ноготь замер над строкой.
— Итого мало, — заключила Каруми и захлопнула книгу так, что свечи присели. — Но для разминки сойдёт.
— Тебе всегда мало, — фыркнула Шамхат.
— Мало, — согласилась Каруми.
Эрранти сидела на диване напротив, широко расставив ноги, и лениво сжимала в ладони чугунный утюг. Позапрошлого века, с оттиском на подошве, из тех, что раньше грели на печи.
Утюг под её пальцами вёл себя, как пластилин на солнце. Она сплющивала его, отпускала, и чугун со стоном пытался вернуть форму, но каждый раз выходило хуже. Швы по её телу, наложенные Шамхат, затянулись золотыми рубцами, и сквозь них, как сквозь щели в топке, било оранжевым.
  
Гоша обежал её по кругу с подносом ледяной крошки. Лёд шипел и испарялся, не долетая до пола.
— Не суетись, — буркнула Эрранти. — Я в настроении.
— Госпожа, вы в прошлый раз тоже были в настроении, и мы потом меняли паркет.