Проклятый Магазин 3: Кэшбэк с Того Света (СИ)

— Пф-ф-ф-ф-ф… Паркет был дрянной.
Экемми ничего не говорила. Она утонула в своём меховом манто по самые брови и меланхолично макала край студенческой зачётки в бокал, где плескались слёзы отчисленных. Потом откусывала, жевала долго, глядя в пустоту, и тянулась за следующей. Зачётки она доставала откуда-то из-под меха, и там их, судя по хрусту, был ещё целый деканат.
У зеркала стояла Килили.
  
Вуаль она приподняла на ладонь, не выше, и Гоша сразу нашёл глазами носки собственных ботинок. Успел заметить только, что глаза у неё сегодня другие. Не синие. Карие, тёплые, с золотистой крапинкой, и выражение на лице такое, будто человек только что услышал хорошую новость и ещё не решил, верить ли.
Чьё это лицо, Гоша не знал. Хуже того, он пытался его вспомнить уже трижды за вечер, и трижды оно выскальзывало из головы, как мокрое мыло. Оставалось только ощущение, что кто-то из студентов сейчас смотрится в зеркало общежития и не понимает, чего ему не хватает.
Килили улыбнулась чужой улыбкой, наклонила голову влево, потом вправо, как примеряют помаду при плохом освещении. Осталась довольна и опустила вуаль.
На кушетке в углу лежала Намтару. Двое теневых слуг обмахивали её веерами из чёрного шёлка, и сквозь зашитые золотом веки вверх сочился тонкий пар. Пар поднимался ровно и умиротворённо. Судя по всему, безнадёжность, которой сейчас пропитался весь институт, была ей по вкусу, как хороший бульон.
А Шамхат сидела на подлокотнике кресла, поджав ноги, и трясла в стакане горсть золотых монет. Царской чеканки, тяжёлых, потёртых. Слушала звон и смеялась чему-то своему.
— Опять? — Каруми покосилась на стакан. — Ты их с прошлого вторника трясёшь.
— Это звук хорошего вечера, — Шамхат поймала одну монету пальцами и покрутила на свет. — Вспоминаю, как Котёнок пробил наши покупки по кассе в Чёрную Пятницу. Не поморщился. Сдачу дал, представь. Я стою, другие на меня дышать боятся, а он мне: «Пакет нужен?»
— Твой котёнок в институте вёл себя, как тигр, — заметила Эрранти. — Через мост шёл, девку какую-то опрокинул на себя и тискал, чуть пол не переспорил. Я-то думала, что он тряпка…
— Знаю, — Шамхат довольно прищурилась. Зрачки у неё сегодня были фиолетовые, и в них что-то пульсировало. — Именно поэтому он мой. Кто первый увидел, того и котёнок. Так у людей, кажется, принято?
— У людей принято платить, — вставила Каруми.
— Я плачу. Золотом. Он его, между прочим, до сих пор не потратил.
— Зачем столько сложностей, сестрица? — Эрранти фыркнула. — Если он тебе по душе, так приди и возьми его. Силой. К чему эти брачные игры умирающих лебедей?
— Ах, Эрранти, — Шамхат мило улыбнулась. — Это было бы слишком скучно. Котёнок должен созреть, как хорошее вино.
Эрранти лишь махнула рукой.
Илтани молчала.
Старшая стояла у камина, в двух миллиметрах над паркетом, и смотрела на поднос, где остались куски глиняного макета. Высокий корпус треснул пополам, стеклянный мостик рассыпался в крошку. И только глухая башня стояла нетронутой, с серебряной иглой, вбитой в основание.
Белый костюм на ней сидел так, будто его выгладили минуту назад. Цепочки в волосах не звенели: Илтани не двигалась.
— Гоша, — сказала она наконец. — Убери бокалы со стола. Мне нужно место.
Бокалы исчезли со стола раньше, чем Гоша понял, что уже их несёт.
Илтани подплыла к подносу. Провела белым ногтем по трещине в высоком корпусе, и глина под пальцем на секунду посветлела, как синяк, который наконец начал проходить.
— Аркадий стар, — произнесла она, и все шесть голов повернулись к ней. — Стар и неповоротлив. Он мыслит границами своего подвала. Условия Дирихле, устойчивые решения, замкнутый контур. Он заперся в своей системе и думает, что запер в ней и нас.
— Замкнутая система обречена, — сонно подала голос Экемми из меха. — Второе начало термодинамики. Или третье. Я их пыталась есть в разное время, но от них изжога. Пришлось отрыгнуть.
— Второе, — кивнула Илтани. — Всё, что закрыто, гниёт. Он пятьдесят лет кормит Нечто под фундаментом и думает, что поймал бога за бороду.
Эрранти сплющила утюг окончательно и отбросила на диван. Чугун зашипел и прожёг обивку.
— Так давай пойдём и откроем. Литейка, подвал, гермодверь. Я дверь выношу, ты заходишь, Каруми считает, Экемми жрёт, Шамхат машет платочком, Намтару ноет. К утру дома, сильные и красивые.
— Нет.
— Почему нет? Я как раз зажила.
— Он этого и ждёт, — Илтани отломила от макета кусок башни и покатала в пальцах. — Логово укреплено. Килили в него иглу не смогла вогнать, ты помнишь. Он там, как улитка: тронешь, спрячется глубже, и стены станут ещё толще.
— И что? Будем ждать, пока он состарится ещё сильнее?
— Мы будем его есть.
Илтани разжала пальцы, и глина осыпалась на поднос ровным кругом.
— Отщипывать по кусочкам. У него не один институт, а целое стадо. Общежития, где никто не спит перед сессией. Заочники, которые сдают зачёты через камеру и боятся, что сеть отвалится. Кураторы, что пьют валерьянку в подсобках. Архивы, где лежат личные дела тех, кого уже отчислили, а он всё ещё их держит на балансе. Это капилляры. Тонкие. Он их все не залатает.
Каруми оживилась и снова раскрыла книгу.
— По сколько голов?
— По пятьдесят. По сто. В неудачный день по десять. Сегодня общежитие на Литейной, завтра курсы повышения квалификации в филиале, послезавтра просто один куратор, который сорвался и ушёл в запой. Он не поймёт, откуда следующий укус. Математик будет искать закономерность, а её не будет.
— А если найдёт?
— Тогда мы её поменяем.
Экемми перестала жевать.
— Институт потеряет аккредитацию, — продолжала Илтани. — Студентов станет меньше. Меньше страха, меньше корма. То-Что-Под-Фундаментом начнёт голодать и принюхиваться. И первое, что она почует рядом, будет он сам, наш милый Аркадий, с его мелом и пиджаком.
— И тогда? — Шамхат отложила стакан с монетами.
— И тогда он приползёт сюда сам. На коленях. С ходатайством о вассалитете в зубах. И мы решим, принимать его или нет.
Тишина после этих слов была короткой и приятной, как глоток из первого графина.
— Красиво, — признала Каруми. — Дорого, но красиво.
— Долго, — фыркнула Эрранти. — И скучно. Я бы один раз стукнула и… Ладно. Пока мы его едим, я могу хотя бы общежитие спалить? Одно, маленькое.
— Одно можешь. В понедельник.
— Вот и хорошо. А то я себя чувствую, как советский утюг. Мощная, убить могу, но никому не нужна.
Килили у зеркала кивнула, и это было всё её участие в совете, что для неё равнялось часовой речи.
Шамхат потянулась, выгнув спину, и Гоша немедленно уставился на люстру, потому что на спину Шамхат смотреть было можно не дольше двух секунд, а он уже потратил одну.
— Меня беспокоит одно, — сказала она. — Аркадий смертный, по сути. Провинциальный гений с кафедры, который однажды спустился в подвал не туда. Мы строили зиккураты, когда его предки бегали по лесам за кабанами. Не слишком ли много чести, целая война?
— Не война, — поправила Илтани. — Воспитание. Псу тоже объясняют, чей двор.
— Пёс, кстати, до сих пор ходит вокруг, — напомнила Каруми.
— Пусть ходит. Посмотрит, поучится.
«Хюбрис. Чистый Хюбрис».
Голос Намтару прозвучал сразу у всех в голове, ровный и тихий, как капля воды в пустой ванной.
«Классический зачин. Хор выходит на сцену и объявляет, что герои возгордились. Потом боги смеются. Потом занавес».
Секунду в гостиной было тихо. Потом Эрранти захохотала так, что свечи легли набок.
— Опять каркаешь, сестрица!
— Она всегда так, — Каруми даже не подняла глаз от книги. — При Навуходоносоре тоже каркала. И при Александре. И когда мы въезжали в этот особняк, помнишь? «Не стоит воровать электричество у комбината ЖБИ, это плохо кончится». Прошло сколько уже лет? Комбинат стоит.
  
— Комбинат стоит, потому что мы ему позволяем, — усмехнулась Илтани.
«А кто каркает? Я объявляю жанр, который вы проглядели. Всё как в древнегреческой трагедии».