Проклятый Магазин 3: Кэшбэк с Того Света (СИ)

Я понял, что момент подходящий, и решил спросить.
— А что слышно-то? На районе. О чём народ говорит?
Рябь замерла. Полоса на ней застыла, как стоп-кадр, и на секунду мне показалось, что под помехами проступает лицо, но какое, я не успел понять. Потом кинескоп снова ожил.
— Народ, — повторил он, и в голосе зазвучало что-то вроде удивления. — Ты меня про народ спросил?
  
— Ну да. Вы ж ходите. Слышите.
— Давно меня никто не спрашивал. — Он поправил ушанку рукавицей. — Последний раз это было, кажется, в году эдак… Ладно. Скажу, раз спросил.
И сказал. Сипло, с расстановкой, как рассказывают мужики в курилке, когда впереди целая смена.
— Бают, что в Промтехе перекрытия в подвалах рухнули. Пожарные сунулись внутрь, а лестница у них не вниз идёт, а в тупик. Метров на сорок глубже фундамента. Стоят, светят фонарями, а там стена и надписи мелом. Вылезли назад белые, до сих пор их откачивают.
Он наклонил голову чуть вбок.
— Ты вроде молодой. Студент?
Я кивнул
— Ага, я на паре был, когда всё это началось. Нас под сирену всем потоком эвакуировали. В новостях пишут про пожар, но хочется знать, что по факту было.
Он качнул пакетом.
— По факту… Никто не знает, что по факту, и никогда не узнает… Профессор ваш забаррикадировался. Формулами всю вентиляцию залил, из шахт одни цифры торчат. Наружу не выходит. А из подвалов ТЭЦ вой идёт такой, что собаки по округе глотки сорвали. Хрипят теперь, лаять не могут. По телевизору сказали, трубы в канализации воют, перепад давления. Народ поверил. Народ всегда верит, если по телевизору.
— А вы?
— А я стрелки перевожу. Мне верить не положено, положено смотреть. — Рябь наклонилась к стеклу. — Ставни береги, кассир. И спички не жалей.
Он ушёл в туман, и туман съел его за три шага, вместе с оранжевым жилетом.
— Формулами вентиляцию залил, — повторила Лера. — Это как?
— Как герметиком. Только с интегралами.
— Ты понимаешь, что это значит?
— Что в четверг зачёт отменят. — Я убрал сотки в кассу и захлопнул. — И плюс пятьсот сверху. Не ночь, а праздник.
Толик из банки одобрительно булькнул:
— Стрелочник нормальный мужик, я его знаю. Всегда так выглядел, у него в детстве телевизор на голову упал.
Следующий пришёл минут через двадцать.
Сначала я услышал цоканье. Тук, тук, тук по бетону под козырьком, где раньше лежала плитка и половина её сохранилась. Я увидел силуэт с короткой тенью, стелющейся за его спиной. Потом в окошко въехал капюшон.
Длинный армейский плащ, мокрый насквозь, тяжёлый, с потёками по краю. Капюшон опущен так низко, что под ним не видно ни подбородка, ни рта, только темнота и дождевая капель с края.
Из-под плаща выглядывали лапы, похожие на птичьи. Серо-синие, в чешуе, с толстыми тупыми когтями, каждый с мою ручку-мультитул. Они переступали на месте, цокали, и там, где касались плитки, оставались жирные чёрные следы, будто лапы окунули в мазут.
Тень я проверил ещё раз. Короче роста, и до витрины гость точно дошёл раньше неё. Руки он держал не в карманах, а на виду, в чёрных перчатках. Пальцы были скрючены, но вроде бы как обычные пальцы.
— Мятные леденцы, — сказал он хрипло, снизу, из глубины плаща. — Все, что есть. И сахар, рафинад. Кусками.
Мятных леденцов у меня было четыре пачки, все в одном картонном лотке. Я выложил их в лоток вместе с килограммовой пачкой рафинада. Терминал пробил.
Гость сгрёб леденцы в карман плаща. А пачку рафинада взял двумя руками, не разрывая, и сунул под капюшон.
Не в рот. Просто под капюшон, в темноту.
И оттуда раздался звук. Влажный, чавкающий, долгий, как будто пакет с сахаром опустили в ведро с киселём, и кисель его принял. Пачка пропала целиком, вместе с бумагой. Капюшон слегка раздулся и опал.
Фина за моей спиной издала странный звук, похожий на удивленный свист.
Лера не пошевелилась. Только пальцы легли на кольцо.
— Сдачу оставить? — спросил я, потому что больше спросить было нечего.
Капюшон повернулся к красной мути за спиной. Медленно, всем корпусом, как поворачиваются люди с больной шеей. Постоял так. Потом снова посмотрел на меня.
— Ты тут поосторожнее ставни держи, парень. — Голос из глубины стал тише. — С Чёрного пруда лёд сошёл. В декабре. Там со дна всплыло то, что ещё в девяносто третьем утопили. Бродит теперь по округе. Свои документы ищет.
— Какие документы? — начал я и моргнул. Просто моргнул, желая увлажнить глаза
За стеклом уже никого не было. Гость не отступил в туман, как стрелочник. Просто пустое окно и красная муть за ним, и чёрные следы на плитке, которые тускло блестели под лампой и не собирались высыхать.
— Он сказал «свои», — сказала Лера. — Значит, свои.
— Он сказал «то». Не «тот». У субъекта документы есть, а у «того, что утопили», не бывает документов. Только опись.
— Ты сейчас торгуешься с грамматикой.
— Я торгуюсь со всем, что не платит. Толик, что в девяносто третьем в Чёрном пруду топили?
— Всё топили, — оживилась банка. — Машины, сейфы, одного нотариуса. Чёрный пруд глубокий, там дно никто не видел. Помню, в девяносто третьем как раз рыба вся всплыла, а потом опять на дно ушла. Живая. Вот что значит экология.
Я записал на бумажке «Чёрный пруд, 93, документы» и сунул под клавиатуру. Пригодится или не пригодится, но записанное лучше незаписанного.
Туман снаружи между тем стал гуще. Через дырки в рольставнях уже не было видно фонаря, только красное свечение, ровное, как от лампы в фотолаборатории. И по краю зрения я заметил, что Терминал мигнул.
По зелёному экрану поползли строки.
[РЕЖИМ «НОЧНОЙ ПРИЮТ» АКТИВИРОВАН]
Причина: плотность тумана превысила порог. Улица признана непригодной для пребывания.
ВНИМАНИЕ! ДЛЯ НОЧНОГО ПРИЮТА СЕГОДНЯ РАБОТАЮТ ТОЛЬКО ВРЕМЕННЫЕ ПРАВИЛА! ПОСТОЯННЫЕ ПРАВИЛА НОЧНОГО ПРИЮТА НЕ АКТИВНЫ, И ИХ МОЖНО НЕ СОБЛЮДАТЬ.
[ВРЕМЕННОЕ ПРАВИЛО ДЛЯ НОЧНОГО ПРИЮТА]
Некоторые Гости приходят не за товаром, а чтобы закрыть чужой гештальт.
Если вошедший Гость обращается к тебе по имени и начинает фразу со слов: «Денис, я наконец-то выяснил, куда на самом деле пропал твой…» (или «Денис, знаешь, почему Директор выбрал именно тебя…»), НЕМЕДЛЕННО ПЕРЕБЕЙ ЕГО.
Громко урони на пол связку ключей. Захлопни кассу. Начни орать рекламу чипсов по акции. Сделай всё, чтобы не услышать конец предложения.
Иначе: СМЕРТЬ.
ПОЯСНЕНИЕ: Информация, которую он хочет сообщить, реальна. Но если фраза будет закончена, ты зациклишься в этой истории и не доживёшь до ревизии. Живи в неведении. Неведение оплачивается по ставке 350 ₽/час.
Я прочитал. Потом прочитал ещё раз, потому что в первый раз глаз споткнулся на слове «твой» и не пошёл дальше.
Куда пропал мой кто? У меня никто не пропадал. У меня есть батя и мама в другом городе, есть дед, который подарил часы и умер вовремя, есть кот, который тут. Больше никого. Никого, о ком можно было бы наконец-то выяснить.
— Триста пятьдесят в час за неведение, — сказал я вслух, чтобы услышать, как это звучит. — Это меньше, чем я беру за ночь на кассе. Дёшево меня ценят.
— Ты о цене сейчас думаешь? — Лера читала из-за плеча.
— А о чём мне думать? О том, куда пропал мой кто-то? Я не хочу, чтобы кто-то мне это рассказывал. Я и сам могу много чего рассказать про Директора, за что меня потом уволят, а Директор мне нужен целым и желательно добрым, у него на балансе моя зарплата.
  
— Магазин от тебя что-то скрывает, Денис.
— Конечно, скрывает, — Я задумчиво потрогал бейджик. — Слушай. Правило простое. Слышу имя и «наконец-то», роняю ключи. Ключи у меня тяжёлые, есть от щитовой, есть от инвентарной, есть от нижнего ящика. Уроню, все услышат.
— А если он быстро говорит?