Его Сиятельство Вовчик. Пенталогия (СИ)

Как-то все слишком резко началось, с разбега. Мне кажется, будто я мчусь с головокружительной скоростью, и нет ни малейшей возможности остановиться, подумать о том, что происходит. Моя нелепая смерть, воскрешение в чужом теле… И его проблемы, сразу обрушившиеся на меня, которые предстоит теперь решать уже мне. Я нахожусь тут, но меня с необоримой силой тянет обратно, в мое время. К семье, к Нинке, к моим друзьям. А тут все кажется каким-то ненастоящим. Будто я заснул, но вот-вот должен проснуться. Но, увы, это не сон, а реальность, с которой я не хочу мириться.
  
И у меня есть план — глупый, на первый взгляд неосуществимый, но, тем не менее, наверняка возможный. Я хочу вернуться обратно. Как?
Если верить легендам, первые маги могли управлять временем. Достигшие полной прокачки магии и тела, они становились едва ли не равными богам. Доказательств этому нет, но в архиве Романовых нашлось короткое упоминание, что эти маги могли переноситься в прошлое и возвращаться оттуда. Зачем? Как? Об этом информации нет, или есть, но она засекречена.
А еще надо понять — это все-таки мой мир, только спустя пятьсот лет, или какой-то параллельный?
Значит, первый пункт плана утвержден — надо становиться сильней. По максимуму. Так что Академия ВМВ в этом свете выглядит очень перспективной. Она всегда выпускала сильнейших магов-практиков страны.
Возможно, я себя тешу несбыточными надеждами, но одна мысль о том, что Нинка там осталась одна, что она рыдает над моим телом, казалась мне невыносимой и сводила с ума. Только сейчас я осознал, насколько сильно ее любил. И что все глупые барьеры между нами я воздвиг сам, хотя мог бы наслаждаться жизнью с любящим меня человеком.
Так, оставить рефлексировать! Есть цель и плевать на препятствия! Надо стать сильней? Мне не привыкать. Благо, тело мне досталось столь же развитое, как и мое прежнее, так что особо его раскачивать не надо. Мои навыки в него вплелись вполне гармонично, а память прошлого владельца добавила много нового. Опять же, с этим еще предстояло разобраться, но это не к спеху.
— Владимир Федорович? — раздался голос за спиной.
Черт, так задумался, что не заметил как возле меня остановилась машина!
— А кто спрашивает? — с подозрением спросил я стоявшего напротив меня высокого, худого — на грани истощенности — мужчину в бежевом костюме.
— Это неважно. Для вас уже ничего не важно, — проговорил он.
— Что?.. — начал я, но в шею что-то резко кольнуло. Будто впился комар. Рука потянулась к месту «укуса», но мир резко накрыла тьма. Последнее, что я услышал: «Пакуйте его!»
«Батя меня точно убьет», — с этой нерадостной мыслью я и вырубился…
  
Глава 7
 
Мне снился обычный сон. Точнее, его обрывки. Смешанный запах пота и дерева, идущий от досок, устилавших тренировочный зал. Голос сестры Нинки, смеющийся и чуть с упреком, что ей уделяю так мало времени: «Опять набиваешь кулаки, братец? Выйди, оглядись. Мир больше размеров твоего додзе».
Я ощущал тепло солнечного пятна на щеке, проникшего сквозь высокое, чуть запыленное окно, слышал далекий смех парней на улице. Это был покой и уют знакомого до каждой трещинки в штукатурке мира.
И вдруг — всё сжалось. Будто невидимая рука схватила ткань этого сна и рванула ее на себя, клубок впечатлений смялся, потемнел и провалился в воронку. Не стало ни звуков, ни запахов, ни ощущений. Только стремительное, пугающее падение в абсолютную черноту, где нет ни верха, ни низа.
А потом — взрыв.
Это был даже не звук. Весь мир, вся реальность, вся материя содрогнулась в одном немыслимом, всепоглощающем спазме. Я не просто слышал его — я сам стал им. Моё сознание, моё «я» растворилось в этой вспышке, которая была ярче миллиардов солнц и тише падения пылинки. Это не происходило где-то далеко. Все это длилось здесь и сейчас. В сердцевине всего.
А за взрывом пришла Волна.
Её тоже нельзя было назвать простым природным явлением. Она была живой, разумной и абсолютно чуждой. Не свет и не тьма, не вещество и не энергия в привычном понимании. Скорее, первозданный Хаос, внезапно обретший форму, древняя песня мироздания, прежде спящая в самом центре планеты, в ее ядре, и теперь вырвавшаяся на свободу. Она прокатилась сквозь камень, воду, воздух, сквозь плоть и мысли каждого живого существа. Она меняла правила игры на фундаментальном уровне.
И я все это видел. Нет, не так — меня заставляли видеть. Моё сознание, бесплотное и беззащитное, проносилось сквозь время, как щепка в водовороте истории, ставшей вдруг проклятой.
Я с содроганием наблюдал, как гаснут города. Не сразу, а с жуткой, неумолимой последовательностью. Сначала померкло солнце в окнах небоскрёбов — это потухли экраны. Потом, словно стертые огромным ластиком, исчезли огни улиц — уличные фонари, реклама, свет фар. Мир погрузился в кромешную, непривычную, давящую тьму, нарушаемую лишь трепещущим светом пожаров и редких, жутковатых всполохов — первых бесконтрольных магических разрядов в атмосфере.
Гул метро, рёв двигателей, гудение проводов — всё это затихло, сменившись сначала оглушительной тишиной, а потом нарастающим хором человеческого отчаяния: криками, плачем, воплями ужаса.
Рухнули с неба самолеты, застыли в море корабли, подводные лодки опустились на дно, чтобы никогда больше не всплыть. Космонавты на орбите, мгновенно потерявшие связь с Землей, наверное, с ужасом смотрели вниз и гадали, что же там произошло. Они были обречены на медленную смерть в космосе — у них-то как раз электричество осталось.
В один момент рухнула не просто экономика. Рассыпалась в прах сама ткань цивилизации, казавшаяся прежде незыблемой. Цифры на банковских счетах стали простым набором пикселей, превратились в мертвый груз, похороненный в недрах мёртвых компьютеров. Деньги превратились в цветную бумагу, годную разве что на растопку. Мировая паутина порвалась, оставив миллиарды людей в изоляции в своих крошечных, темнеющих ячейках-квартирах. Запасы еды в магазинах смели в первые часы паники. А потом пришел настоящий голод.
Это было грандиозное нечто, превосходящее любое описание. Я чувствовал его всеми фибрами своей бесплотной души. Холодную, сводящую с ума пустоту в желудках миллионов. Липкий, сладковатый запах болезней, разносящихся по городам, где перестали работать насосы, качающие воду, и канализация.
Человеческие лица чередой проносились перед моим взором. Я видел женщину, прижимающую к иссохшей груди крошечного ребенка, чей плач был все слабее и тише. Видел старика с пустым взглядом, сидящего около разграбленного прилавка. Молодого парня с ножом в трясущейся руке, глядящего исподлобья на такого же, как он, сойдясь с ним в драке за кусок заплесневелого хлеба.
Жизнь действительно стала дешевле этого куска. Её легко, без раздумий и угрызений совести отнимали за бутылку грязной воды, за место у костра, за взгляд, показавшийся угрожающим.
А потом пришла война. Не война между государствами — к тому времени их уже не существовало. Война видов. Война за право быть человеком в новом мире.
Одних Волна лишь коснулась краем, оставив испуганными и беззащитными. В других она пробудила нечто. Искру. Очаг. Бушующий лесной пожар. Это и были первые маги. Они просыпались в агонии, не понимая, что с ними происходит. Одни сгорали заживо от вырвавшейся наружу мощи. Другие, испытывая страх и боль, стихийно выплёскивали её вокруг, сея смерть и разрушение. Третьи быстро понимали — они стали гораздо сильнее. Сильнее голодной, воющей толпы. Сильнее жалких остатков власти в виде людей с обычным оружием.
  
И пошло-поехало. Я видел, как на развалинах супермаркета группа людей в лохмотьях, вооруженных лишь палками и ржавыми обрезками труб, пыталась его отбить у нескольких юношей и девушек, в ладонях которых плескалось синее пламя и трещали молнии.
Маги небрежно отшвыривали атакующих, как ветер — сухие листья. Их лица были искажены не злобой, а странной смесью ужаса и пьянящего восторга от собственной силы.