Наследник империи. Дилогия (СИ)

– Около двухсот пятидесяти тысяч, – почти на автомате озвучил Николай Николаевич.
– Многовато. Да. Но ничего. Это в любом случае радикально дешевле, чем строить новый порт. Можно хоть всю Ригу так переселить. А вместо старых горожан заселить выходцев из Питера, Москвы, Твери, Владимира, Ярославля и прочих подобных мест. С крестьянами из округи поступать так же. Их же мало. И можно нарезать наделы в хороших местах на юге.
  
– Не поедут, – покачал головой Владимир Александрович.
– Там налоговые каникулы на пять лет. Здесь – принудительное взыскание недоимок и тотальная ревизия.
– Жестоко, – улыбнулся Николай Николаевич.
– Слишком жестоко, – недовольно покачал Владимир Александрович. – И я отказываюсь в этом участвовать. Государство не должно так насиловать свое население.
– А это и не насилие.
– Как не насилие? Вы же срываете людей с насиженных мест и отправляете черт знает куда!
– В случае тяжелого потрясения наши окраины могут полыхнуть. Так?
– Не могу знать. – уклонился от ответа Обручев.
– Полыхнут. И придется вводить войска. И стрелять, резать, вешать. Много. А теперь ответьте мне как на духу – что лучше. Подавлять восстания и бунты или в качестве профилактики иссекать нарыв, давая гною выйти?
– Вы говорите о людях!
– Я говорю о социальных процессах. Или скажете, что по существу я не прав?
– Не скажу, но… это звучит ужасно.
– Нельзя допускать компактного проживания протестного населения. – грустно улыбнулся я. – Это потенциальные нарывы, которыми обязательно воспользуются наши враги.
– И сколько будет стоить это переселение?
– Сильно дороже строительство нового порта такого масштаба. Я думаю, что двадцать миллионов можно вполне уложиться. Рига не Санкт‑Петербург. Я не думаю, что там есть хотя бы один жилой дом, который бы можно было оценить в миллион. Если выбьем хребет – лобби остзейских немцев, то с остальными будет попроще. Ну что вы так на меня смотрите? Ни англичане, ни французы никогда не брезговали такими мерами. Почему же там стеснятся?
– Может быть, потому что мы лучше?
– Лучше в чем? В неспособности распорядиться своей собственной землей? Хочу напомнить вам, Владимир Александрович, что Рига и вся Прибалтика были куплены Петром Алексеевичем у шведской короны. Вы же рассуждаете так, словно эта земля принадлежит тем людям, что на ней проживают. Мы и так были слишком добры к ним. А что взамен? Для местного населения мы враги. Все, кто их колотил, был любим. Мы же – враги.
Он промолчал.
Нахмурился, но промолчал, хотя было видно – в нем все еще гуляют идеи 1860‑х. В том числе связанные с национально‑освободительными идеями.
– Не желаете ли прокатиться? – указал я на автомобили. – И вы, Николай Николаевич…
[1] 5–10 дюймов это 12,7–25,4 см. 10–20 дюймов это 25,4–50,8 см.
  
Часть 1
 
Глава 8
 
5 июня 1893 года. Самара 
Который день стояла жара.
Липкая и тягучая.
Немного спасал ветер, но не сильно. Слабенький он был. Дохленький. Почти ничего не проветривал. Поэтому в комнате Алексея Скляренко на втором этаже над бакалейной лавкой было душно, хотя окна стояли распахнутыми настежь.
Внутри – уже традиционное собрание.
На столе на шахматной доске свежая лежала газета «Новое время». Затертая и чуть грязная, пахнущая колбасой, которую в нее заворачивали. Ее привез с пристани Лалаянц, взяв у знакомого конторщика. В Самаре этот номер расхватали утром первого дня.
– «Интервью молодого офицера», – с отвращением, будто выплевывая, прочитал заголовок Скляренко. – «Революционные батальоны». Каково, а? Ба‑таль‑о‑ны!
– Анонимное! – хохотнул Лалаянц. – Молодой офицер. Сама скромность.
– Да уж. Анонимность потрясающая! – Скривился Скляренко. – Вся Самара, весь Петербург… да вся Россия отлично знает, кто этот «молодой офицер»!
Владимир Ульянов молчал.
Он сидел у окна и смотрел на улицу, разглядывая, как в сгущающейся полутьме дворник Гаврила, кряхтя, вез на тачке какой‑то хлам. Несколько колотых кирпичей, обломок черенка старой метлы, рогожку, какие‑то корни…
– Володя, ты слушаешь? – спросил Лалаянц.
– Слушаю, – ровно ответил Ульянов, не оборачиваясь. – Читай, Исаак. Я еще утром прочел, а другие только в пересказе слышали.
– Всякая революция, – начал Исаак, – если смотреть на нее не с чувством, а с арифметикой в руках, есть форма войны. Но особенной – чужими руками и на чужой земле. Всегда и везде имеются обиженные, недовольные, да и просто городские сумасшедшие. Их материально поддержать зачастую дешевле и выгоднее, чем оплачивать кампанию пехотной дивизии это же время. Эффект же несоизмерим. Горстка революционеров может порой сделать то, что не могут армии и флоты. Обрушив не фронт, а целую державу.
– Каков стратег! – раздраженно фыркнул Скляренко.
– Дальше, – ровно произнес Ульянов.
– Дальше у него Франция. – скривился Исаак. – Много и мерзко!
– Так и читай. Как товарищи узнают?
– Возьмем революцию французов, ту, большую, конца XVIII века, и зададимся единственным вопросом, который древние римляне полагали началом всякого разбирательства: Cui prodest? Кому это было выгодно? Франция середины восемнадцатого века – первая держава мира. Первый флот, рядом с которым английский выглядел бледно, первая армия, способная драться на два фронта, первая экономика, первая наука, первая культура, первый язык, наконец, на котором и поныне говорят все салоны Европы. И вот – революция. Ее ведь нельзя рассматривать в отрыве от вызванных ею последствий, включая революционные войны, которые завершились лишь в 1815 году. Кто оказался в выигрыше? Рабочие? Нет. Они теряли работу из‑за закрывающихся фабрик с заводами и гибли бесчисленно в хаосе революции и последующих войн. Может, крестьяне? И опять нет. Их постигла участь еще более печальная, чем рабочих. Аристократы? Так они во множестве потеряли головы на гильотинах. Буржуазия? И опять нет, ибо Франция утратила многие рынки сбыта. Кто? А я отвечу. От этого ужаса выиграли только люди, живущие на берегах Темзы. Ибо именно тогда Англия стала владычицей морей, когда Франция своими руками уничтожила свой флот.
Лалаянц опустил газету.
В помещении было тихо. Никто не возражал или не восклицал. Все внимательно слушали. Но пауза затягивалась.
– Читай дальше, – произнес Владимир Ульянов.
– Тошно.
– Так дай читать тому, кто не раскис как институтка.
Иссак скривился, но продолжил:
– Ситуацию почти спас Бонапарт. Сначала он утвердил себя как пожизненного консула, прекращая хаос внутренний. А потом и ввел империю, стремясь уже прекратить хаос внешний, ибо на молодую республику сыпались удары одной коалиции за другой с регулярностью почтовых поездов. И цель их была проста и очевидна – не дать Франции восстановиться, и как можно сильнее ее истощить. Бонапарт не задушил революцию. Нет. Он спас ее, направив в созидательное, конструктивное русло. За что и был предан. Но не врагами, их он в основном бил. Своими. И первым из них стоит поставить господина Талейрана, который состоял на жаловании у всех дворов Европы разом.
– Апология корсиканца! – взорвался Скляренко. – В русской газете!
– Правнуку Николая Палкина сие, конечно, простительно. – едко заметил Лалаянц.
– Он не защищает Наполеона, – тихо произнес Ульянов.
– Как не защищает⁈ – ахнул Скляренко.
– А кого же? – спросил Исаак. – Кого он защищает?
– Порядок. Любой порядок. Он говорит обывателю: всякая революция есть нож, воткнутый в спину народа. Просто и доходчиво. Ладно. Читай про двенадцатый год, Исаак. Там у него самое вкусное.
  
Лалаянц перевернул полосу.
– Кампанию двенадцатого года принято объяснять континентальной блокадой и нежеланием ей следовать со стороны России. Но потрудитесь взглянуть на цифры. Они скучны, зато не лгут. Внешняя торговля России была намертво завязана на Англию: пенька, лес, смола, чугун, хлеб и прочее – все шло на острова, давая прибыток всем – от казны до рядового помещика. Требовать от Петербурга исполнения блокады являлось феерическим бредом. С тем же успехом можно было уговаривать человека повеситься, ссылаясь на пользу для соседа. Дипломатия – это всегда разговор про деньги. Либо о том, как их добыть, либо о том, как их не потерять. И Франция достаточно было предложить Петербургу перекупать товары, идущие в Англию. Да, с убытком в первые годы. Но сей убыток не шел ни в какое сравнение со стоимостью похода. Но господин Талейран, ведавший дипломатией, сей простой мысли до императора не донес. Напротив – всячески доводил ситуацию до точки кипения. В чьих интересах? Догадаться нетрудно. Ибо в войне двенадцатого года хоть и сражались Франция с Россией, а победила Англия.