Наследник империи. Дилогия (СИ)
– Ловко! – воскликнул не удержавшись, сидевший в углу Ванеев‑младший, гимназист последнего класса, худой и восторженный. – То есть подло, конечно, но как складно выходит!
– В том и яд, – все также тихо, не повышая голоса, произнес Ульянов. – Исаак, продолжай.
– Дальше он вводить шикарную, я вам скажу, шпильку. – хмыкнул Лалаянц. – Самая же революция французов не с неба свалилась. Это был ответный удар Англии в ответ на организацию французами восстания в ее североамериканских колониях. Выждала. И ударила в самый подходящий момент. Ведь месть – это блюдо, которое сервируют холодным. И англичане как начали ее нарезать тонкими ломтиками под стук гильотины, так и сервировали считай тридцать лет, завершив полным разорением Франции и введением ее в совершенное ничтожество.
– Представляю, как у французских патриотов от этих слов вскипает кровь… – тихо произнес Скляренко. – Умеет чертяка.
– Про сорок восьмой прочти, – ровно произнес Ульянов, скривившись.
– Каскад революций, который прокатился по Европе в сорок восьмом году, – начал Исаак, – тронул по странной случайности все значимые державы Европы, кроме одной – той самой – островной. Но никакого совпадения или случайности в этом нет. Лорд Палмерстон даже не скрывал того, что весь этот парад народного безумия – его рук дело. Он гордился Австрией, которая получила Венгрию в огне, Францию – нырнувшую в новый кровавый переворот, Пруссию с баррикадами в Берлине. Кто от этого выиграл? Кому это было выгодно? Простому народу, который опять резали и терзали, вгоняя в разорение? Едва ли. Просто на берегах Темзы это немного увеличило норму прибыли у отдельных персон…
– Коммуну семьдесят первого года он тоже коснулся? – спросил Венеев‑младший.
– А как же! Прямо так и пишет, что если бы в тылу храброй французской армии не вспыхнуло восстание предателей национальных интересов, то поражение не получилось настолько кошмарным. И Германия не грабила бы Францию десять долгих лет, так как удалось сохранить фронт и мирный договор не превратился в капитуляцию.
Лалаянц бросил газету на стол.
– Уф. Дальше не хочу. Дальше мерзость.
– Читай, – сказал Ульянов. – Вслух.
Лалаянц помедлил, покосился на Владимира и поднял газету снова.
– Из сказанного следует вывод для кого‑то обидный, но неизбежный. Революция – есть просто «рейд по тылам», которыми обмениваются державы уже пару веков. Получается не у всех. Но такова жизнь. Рыбу тоже не у всех получается ловить. А тут задача намного сложнее. Представьте себе шарлатана, которые предлагает прохожим свою таблетку фуфломицина как средство сразу и от мигрени, и от диареи, и от нежелательной беременности симпатичной соседки. Один преуспеет. Другого на костре сожгут. Сложная работа. Трудный участок. Революционер же либо прямой агент неприятеля – шпион, ведущий осознанную подрывную работу в тылах: саботаж и диверсии, либо опасный для общества городской сумасшедший, либо романтик с горячим сердцем, но пока еще пустой головой. И если первый враг, второй – дурак, то третий – славный малый, которого используют втемную. В этом плане очень показательна история об одном молодом революционере…
Голос Лалаянца сел.
Он кашлянул и продолжил глуше и тише:
– … об одном молодом революционере. Брат его, студент способный и сердцем чистый, наслушался крамольных речей и решился убить императора. Люди, вложившие ему в голову эту мысль, остались по своему обыкновению в стороне и безопасности. А он – провалился и был наказан по законам империи. Справедливо наказан. Он шел убивать и был убит. И нужно быть последним лицемером, чтобы за такой исход ругать. Или братом, которому полоскали мозги те же самые люди. И вот он теперь мстит царю за брата. Примитивная кровная месть. Но несправедливая. За такое по древним обычаям не мстят. Но ему не важно. Его сердце горит. Из‑за чего разум не понимает, что брата убил не царь, что брата убили те, кто направил его на рисковое дело, пытаясь руками брата решить свои проблемы… что брат оказался сам себе злобным буратино…
Лалаянц положил газету. Аккуратно, словно она могла взорваться.
Имен в тексте не было.
Имена и не требовались.
Все смотрели на Ульянова.
Он сидел неподвижно, и на скулах его над рыжеватой бородкой, медленно проступали и гасли пятна. Секунду. Другую. Потом он усмехнулся – одними губами.
– Недурно. Не, товарищи, вы оцените. Это ведь как сработано! Это вам не Катков с его охранительным мычанием про устои и хоругви. Тут ни бога, ни престола, ни славянской слезы. Голый расчет. Жесткий и циничный. Он у социалистов украл метод и обратил его против нас. И обыватель: что лавочник, что конторщик, что дворник наш Гаврила – прочтет и поймет ровно то, что ему подают. О том, что все перевернуто с ног на голову и не сообразит. Потому что жизненно. Потому что похоже на правду.
– Похоже⁈ – Скляренко вскочил. – Володя, да это же прямой и публичный донос! Он всех нас записал в английские шпионы! Всех! Это подлость! Это… это… – он начал задыхаться от переполнявших его эмоций.
– Это хуже доноса, Алексей. – Ульянов поднялся и прошелся по комнате. Половицы жалобно поскрипывали. – Донос может сгубить человека. А эта штука – губит дело. Зачем идти на каторгу, если тебе доходчиво объяснили, что ты не герой, а дурак, которого используют враги? Романтик довольно легко может вынести тюрьму, возможно виселицу, но насмешку – нет. Насмешка страшнее Шлиссельбурга.
Он произнес и остановился у окна, отметив, что дворник, наконец, ушел. Было уже темно. Почти ничего не видно, но ему казалось, что там – по улице тихо ходят люди, впрочем, он не видел и не слышал их совершенно.
– Знаете, что особенно погано? – спросил Лалаянц, потирая лоб. – Спорить с этим всем трудно. Вот читаю я и внутренне киваю. Пеньку продавали? А как же. Про Пальмерстона врет? Так даже я знаю – хвастал. Про Талейрана… ну кто ж за Талейрана заступится? И так во всем. Возьми факты по отдельности – почти и уличить не в чем. А собирает не так как мы. И узор другой выходит.
– Именно! – Ульянов резко обернулся и глаза его сузились. – Именно так он это и делает, Исаак. Софизм высочайшей пробы! Он говорит: революции выгодны Англии. Допустим‑с. Англия может разве что подуть на уголья. А уж наши‑то уголья, самарские, тлеют безо всякого лорда. Съездите в Алакаевку, поглядите, чем там мужик хлеб заедает. Лебедой! Это тоже Пальмерстон распорядился?
– Так напиши это, Володя, – тихо сказал Скляренко. – Вот так как сейчас сказал.
– Справедливости ради, – тихо заметил Лалаянц, – он заявил, что всегда есть обиженные и недовольные. Не указал масштаб, но и не отрицал.
– И так во всем… – процедил Ульянов. – Он словно пытается народу дать прививку от революции. Подавая искаженную ее форму. Что говорит об одном – либо у него есть очень компетентные советники, либо он сам наш… но не наш. Считай провокатор.
– Стало быть, отвечать! Печатно, резко! – воскликнул Скляренко.
– Где? – грустно спросил Ульянов. – В любой российской газете ответ просто не пропустят. В Женеве? Тиражом в триста экземпляров, из которых половина осядет у жандармов? Смешно же. У него, изволите видеть, «Новое время» – ежедневная газета с тиражом в двести тысяч экземпляров. Его читает почти вся грамотная Россия. Пусть не день в день, но через двое‑трое рук – обязательно.
– И что же делать? – растерялся Ванеев‑младший.
– Ликвидировать его. – холодно и жестко процедил Ульянов. – Значит, нам нужно поступить с ним также, как с его дедом.
– Давайте мы это сейчас обсуждать не станем? – тихо и твердо произнес Скляренко.
– Вы правы, – охотно согласился Ульянов, вынув часы и щелкнув крышкой. – Засиделись. Расходимся. По одному, по двое, с интервалом. Все, все, без прощаний.
Спорить не стали.
С конспирацией в кружке было скверно – собирались почти открыто и самонадеянно. В провинции этого хватало обычно…
Первым выскользнул гимназист Ванеев.
За ним – молчаливый письмоводитель Кузнецов с приятелем.