Наследник империи. Дилогия (СИ)

— И не говорите, — улыбнулся Победоносцев. — Это многое меняет, но не главное. Повторюсь, Николай Александрович, случайностей не бывает. Если Бог исцелил и изменил вашего брата, значит, оно ему зачем-то нужно.
— А если не ему?
— У вас есть подозрения?
— В нем что-то демоническое, как мне кажется, пробудилось. Животное, языческое. Вы бы видели, с каким упоением и воодушевлением он рассказывал о том, как дикие варвары и язычники, по недомыслию нацепившие крест, отправились освобождать Гроб Господень. Убивая и грабя всех, кого встретят на своем пути.
  
— Они освободили Гроб Господень?
— Да, но… — Ники осекся, чуть помолчал и резюмировал, — это все не по-христиански получилось.
— Вспомните, Николай Александрович, как Господь обошелся с Содомом и Гоморрой. А тут… тут он просто хотел освободить Иерусалим и послал тех, кто это сделает.
— ТАК⁈ — ахнул Николай.
— Неисповедимы пути Господа нашего. — развел он руками.
— Мама вчера сказала ужасные слова. — прошептал цесаревич. — Она заявила, будто бы отец делает вид, что правит, а двор делает вид, что подчиняется. И что это до добра не доведет.
— Мне сложно это как-то комментировать, — пожал плечами Победоносцев. — Она, без всякого сомнения, лучше видит ситуацию. И если это так, становится понятно, отчего наши либералы беснуются… и зачем Всевышний преобразил вашего брата.
— И вы туда же? — с горечью произнес Ники. — Он мне буквально в лицо бросил, что постоянно тихо и спокойно лишь в могиле. Понимаете?
— Понимаю. Это звучит страшно, но…
— Константин Петрович, вам не кажется, что мой брат грезит Наполеоном и Бисмарком? Особенно меня пугает его увлечение этим корсиканским чудовищем.
— Николай Александрович, ваш брат просто восхищается сильными личностями. И как мне докладывали, в салонах он про Петра Великого или Густава II Адольфа говорит ничуть не меньше. А уж в части политики постоянно поминает Елизавету Английскую. Впрочем, довольно регулярно он уходит и совсем в древность, где у него в восхищении великое множество славных и сильных людей начиная с Рамзеса II и Хаммурапи.
— Да?
— Да. Он собрал, наверное, всех. Кроме того, я слышал, как он очень положительно отзывался о нынешнем императоре Японии, сетуя на то, что нам придется с ним драться насмерть.
— А как вы сами думаете?
— Я не могу сделать таких же выводов, что и ваш брат. — осторожно произнес Победоносцев. — Но, как заметил начальник Генерального штаба Николай Николаевич Обручев, у него нестандартное мышление, и, если бы ни он, мы бы продолжали находиться в изрядном заблуждении. Так что — все может быть. Я же, в свою очередь, хотел бы отметить проблемы с управлением теми землями и слабым с ними сообщением. Они словно оторванный ломоть. И если ваш брат прав, то это не беда, это катастрофа, так как серьезно воевать в таких условиях можно лишь против сущих туземцев.
Николай кивнул.
Медленно.
Задумчиво.
Мозаика в его голове, несмотря на полный раздрай, начала потихоньку складываться. Слова Победоносцева, которого он почитал авторитетом в вопросах совести и морали, заставили его покачнуться и от органического неприятия на уровне эмоций перейти к обдумыванию ситуации.
— Что же мне делать? — наконец, спросил Ники после долгой паузы. — Матушка говорит, что я должен принять его как инструмент. Но как я могу принять то, что противоречит самой моей сути?
Победоносцев вежливо улыбнулся.
— Вы, Николай Александрович, человек доброго, христианского сердца. Это ваш величайший дар, но и ваше испытание. Ибо зло часто рядится в одежды добра. Вам будет трудно. Очень трудно. Вас будут терзать сомнения, вас будут пугать. Но помните одно: вы — наследник престола не по своей воле, а по воле Божьей. И Господь не посылает человеку испытаний, которых тот не может вынести. Что же касается вашего брата… Он грешник, причем грешник убежденный, в этом его трагедия. Но будьте внимательны к тем, кто вам будет что-то нашептывать про него. Ищите корысть. Как и в словах тех, кто станет его защищать.
— Даже в ваших?
— Даже в моих, — кивнул Победоносцев. — Человек слаб и всякое может случиться. Георгий Александрович же, несмотря на весь тот балаган с цыганскими плясками, который его сопровождает, за эти несколько месяцев уже сделал больше, чем иные чиновники за десятки лет службы. Из главного я бы выделил те стрельбы, которые позволили открыть глаза на ложь, которой мы сами себя убаюкивали. И вовремя открыть. До войны. А не умывшись кровью во время нее. И второе — это лекарство.
— Какое лекарство? — удивился Ники.
— Он обратился в приют Андреевского собора для испытания лекарства от чахотки. Это мне доложили по линии Синода. И он это не афиширует. И создал, оплачивая из своих средств еще два исследования — иных лекарств.
— Оно действует? Это лекарство.
— Мне сказали, что да. Не без нюансов, но это вполне себе действенное средство на ранней стадии чахотки. Согласитесь, человек укушенный или одержимый бесом таким заниматься не станет. Тем более — так тихо. Его же интервью и выходка с Гиппиус, несмотря на совершенно ужасную форму, нанесли урона врагам трона больше, чем вся наша политика последних десяти или даже двадцати лет.
— Вы одобряете его эти выходки? — удивился Ники.
— Публично — никогда. Только вот так — между нами. Понимаете, он прикидывается типичным русским барином. Шумный, задорный. Ему не хватает лишь цыган раздобыть себе и медведей плясовых для полноты картины. Но это лишь декорации, за которыми он ведет совсем другую работу.
— Но зачем?
— Эта декорация?
— Да. Почему нельзя все это делать чинно?
— Такова его натура, — развел руками Победоносцев. — Хотя… одну мысль мне подсказал Макаров. Я ведь его тоже вызывал к себе поговорить. И он сказал, что Георгий Александрович опасается, что наши враги будут нам вредить. Оттого полагает нужным прятать приготовления до поры до времени. И в этом есть определенная сермяжная правда. Впрочем, даже так принять весь этот балаган мне сложно…
* * *
Я как продрал глаза, просто сел в авто и уехал всем своим кортежем. Не оставаясь на второй день.
Дерзко.
Но я не мог просто больше здесь находиться. Особенно после вчерашнего, испытывая и злость, и стыд за то, что сделал. И зарекаясь пить более пары стопок в будущем. Слишком уж кровь начинала играть, слишком уж хотелось приключений…
Доспал в дороге.
Было неудобно, но я недосып сказался, да еще на свежем, прохладном воздухе.
Добрались до города.
Это я заметил сразу — как въехали на булыжные мостовые, так и глазки открылись. Сами понимаете — кататься по гребенке стиральной доски — удовольствие ниже среднего.
— Останавливай, — скомандовал я.
Вышел.
Размялся.
Попил водички из фляжки. Ей же смочил лицо после сна.
— Как аппараты?
— Исправны вроде.
— Осмотрите бегло. Заправьте из канистр. И поехали, по городу покатаемся.
— Может, до дома и отоспитесь?
— Не хочу. Боюсь, что напьюсь. Вчера натворил глупостей по пьяни. Надо прийти в себя и подумать.
Никто возражать не стал. И уже минут через тридцать мы тронулись дальше. Погода стояла свежая, можно даже сказать прохладная. Ночью явно подмораживало. Но мне нравилось. Мне было хорошо.
Доехали до Невского. Попетляли, свернув с него. Но ближе к Лиговскому вернулись обратно на Невский. Проехали дальше. Добрались до Невской заставы на Шлиссельбургском тракте. И тут один из аппаратов заглох.
Мне же все еще было удивительно мерзко на душе от всего этого великосветского говна. Хотелось к людям. К простым людям — хотя бы просто поболтать. Но они, видя нашу компанию, пугались ее.
  
Я огляделся.
И приметил чуть в стороне вывеску «Вечерняя воскресная школа». А сейчас как раз было воскресенье. Туда я и направился. Всегда было интересно посмотреть на то, как проходили занятия в такого рода заведениях.