Наследник империи. Дилогия (СИ)

Вошел.
— Что вам угодно? — спросила какая-то бабулька.
Я глянул на нее пустым взглядом и, ничего не ответив, пошел дальше. Она хотела что-то крикнуть или даже попытаться меня остановить, но вошедший следом Никита положил ей руку на плечо и произнес:
— Не шуми, мать.
— Там же занятия идут.
— Так и он не дурак. Сообразит что к чему.
  
На это уже бабулька не нашлась что ответить. Села на место. А Никита, понимая, что куковать просто так тут будет скучно, решил ее начать допытывать о житье-бытье.
Я это слышал уже краем уха.
Пройдя небольшой предбанник, я открыл дверь в класс и вошел.
У доски стояла молодая учительница, удивительно похожая на Скарлет Йохансон. Только в дурацком платье и без макияжа. Ну и чрезмерно бледная.
Рядом с ней, на стульчике за преподавательским столом сидел какой-то интеллигентного вида мужчина. Но не лощенный, как многие ухоженные чиновники, а простой. Он, к слову, тоже выглядел чрезмерно бледным.
Ну и зал оказался набит рабочими.
— Продолжайте-продолжайте, — примирительно поднял я руки. — Я просто посижу в уголке.
— А вы, простите, кто? — спросила учительница.
— Собираю материалы о работе учебных заведений вашего рода для предоставления в министерство народного просвещения замечаний и предложений.
— Морской офицер? — удивился тот мужчина, который сидел за учительским столом.
— Скоро лед станет. — пожал я плечами. — А бездельничать скучно. Вот ум и упражняю, дабы от безделья не закис, стараясь совмещать полезное с полезным.
— Занятно… — покачал он головой. — Надежда Константиновна, продолжайте.
Она неловко улыбнулась с явной растерянностью, а у меня в голове словно что-то щелкнуло.
Там, в прошлой жизни, когда учился, марксизма-ленинизма у меня хватало с избытком. Да, излет Союза. Да, народ, включая курсантов, воспринимал это все уже крайне скептически. Но… этого было много. И услышав словосочетание «Надежда Константинова» фамилия у меня подставлялась автоматически до сих пор.
Следом всплыли фото, которые я видел многократно.
Не то чтобы я их хорошо помнил, но эта женщина сейчас у доски вполне себе укладывалась в образ, что запечатлела пленка. До Базедовой болезни еще было долго, и она выглядела весьма неплохо. На фоне большинства революционерок так и вообще — эффектно. Жаль только за собой совсем не следила. Да, была чистенькая, но не более. Ее лицо без макияжа казалось достаточно бледным и невыразительным.
Я перевел взгляд на мужчину, который сидел за учительским столом. Попытался вспомнить что-то про этот этап развития «классовой борьбы». Методично отбрасывая фамилии одну за другой. Все оказывались в основном слишком малы или только начинали делать свои первые шаги. Тот же Евно Азеф, как я с трудом вспомнил, обитал где-то в Германии. И не только он. А этот человек… нет, я никак не мог его вспомнить. Все-таки давно это было.
Надежда Константиновна начала рассказывать что-то о географии, но было видно — народ явно был смущен. Я словно бы сломал их какую-то игру или встречу.
Они слушали.
Но невербальное поведение выдавало их состояние. Да и Крупская словно бы импровизировалась. Нет, материал она знала. Просто первые несколько минут была явным образом сбита с толку и словно перестраивалась.
— Надежда Константиновна, — произнес этот мужчина за учительским столом, который встречно меня рассматривал напряженным взглядом, — быть можем, мы воспользуемся удивительно удачным стечением обстоятельств и попросим морского офицера рассказать нам о заморских странах.
— Как очевидца, Георгий Валентинович? — переспросила учительница.
И я расплылся в улыбке.
Ну, конечно же! Георгий Валентинович Плеханов! Только что он тут делает? Он же сидел бирюком в Швейцарии, лишь изредка мотаясь по Европе. Неужели это моя статья вынудила его сорваться?
— Это было бы отлично. Но даже если наш гость не посещал дальних стран, его подготовка должна быть очень основательной в таких вопросах.
— Вас интересует что-то конкретное? — спросил я.
— Надежда Константиновна рассказывала про Францию. Вы могли бы ее дополнить?
Я пожал плечами.
Встал.
Вышел к доске, на которой висела карта. На мгновение задержавшись рядом с этой женщиной. Испытав очередной прилив шаловливости, который, впрочем, я сдержал. Хотя мысли о том, чтобы бы неплохо упредить Владимира Ильича, признаюсь, меня посетили. Тем более что Надежда Константиновна была еще весьма молода и эффектна.
Но я сдержался.
Почувствовала она что-то или нет — неясно. Может и поняла, взгляд мой порой получался слишком выразительный. Вон — потупилась и отошла в сторонку.
Я же взял указку и начал вещать:
— Франция представляет собой пестрое лоскутное одеяло. Можно выделить по меньшей мере десять экономических регионов…
Начал я раскладывать экономику Франции совсем в другом ключе, нежели Крупская, которая, пользуясь моментом, обычно акцентировала внимание на борьбе рабочих с буржуазией. Я же взял совсем иной пласт и освещал борьбу одних групп рабочих с другими группами рабочих, а буржуазии с буржуазией.
По верхам, но с примерами.
После чего ушел глубже и показал то, как Франция разорвана в культурном и языковом смысле. Что обитатели Нормандии с огромным трудом понимают речь выходцев из Марселя. А еще полтора века назад Атлантическая эскадра, стоявшая в Бресте, говорила на бретонском языке, в то время как Средиземноморская, располагавшаяся в Марселе — на прованском.
Рассказал о революции. Только совсем в ином ключе, нежели Крупская. Я шел от величия страны и указал утрату армией и флотом боеспособности, утрату земель, затруднении в торговли, особенно в городах, что изрядно ударило по горожанам. Рассказал о том, что закрылось много предприятий, а их рабочие оказались выброшены на улицу без средств к существованию, потому что продукцию этих предприятий стало некому покупать. Ну и так далее — нагнал жути и разрухи.
А потом коснулся темы расправы над мадам де Ламбаль, которая всю свою жизнь помогала беднякам. Не только находя деньги, но и лично участвуя во многих вопросах, за что имела прозвище у парижан «золотоволосый ангел». И про клятву не забыл. О том, что она поддержала революцию, но отказалась проклинать бывшего короля и королеву, посчитав это низостью. И что потом устроила толпа с ней, забыв обо всех ее добрых делах. А именно жутким образом растерзала, насадила ее голову и сердце на пики, и начала водить кровавый хоровод вокруг тюрьмы, в которой сидела королевская семья, скандируя всякие скабрезности.
— Но позвольте! — возмутился мужчина за учительским столом. — Разве король и королева не были виновны?
— В деле мадам де Ламбаль сначала нужно ответить: в чем была вина мадам де Ламбаль. И действительно ли эта вина была достойна такого наказания?
— Такова жизнь, — развел руками Плеханов, — иногда случаются трагедии.
— Трагедии? Это был осознанный поступок, воплощающий природу революции: не справедливость, но разрушение. Как там звучало? Весь мир до основанья, а затем, кто был никем, тот станет всем. Так, что ли? Хотя стоило бы добавить — если доживет до «затем». И это, не считая логической ошибки.
— Какой же?
— Она простейшая и указывает на слабость математической подготовки автора идеи. Если те, кто был никем, станет всем, то остальным ничего не останется и они станут никем. То есть, ничего фундаментально не изменится. Просто рабы и господа поменяются местами. Ситуация как в древней как мир загадке сфинкса. Как сделать так, чтобы раб после освобождения не захотел завести себе рабов? На практике она так никем и не была решена. Даже в Парагвае, где полвека назад было построено, в сущности, по-настоящему социалистическое общество. Помните, как там все разрешилось? В рамках той же самой загадке сфинкса. Горстка вождей процветала, а остальные были превращены в рабов, трудящихся за еду.