Наследник империи. Дилогия (СИ)
Я пообщался с Сувориным, и он порекомендовал мне именно его, так как при показном либерализме этот профессор отличался удивительной рациональностью и аполитичностью. Он жил химией. Поэтому я к нему и пошел.
Денег же было не жалко.
Их пока хватало на такие вот расходы. В случае же успеха это лекарство могло стать если не золотым дном, то чем-то близким к нему…
* * *Михаил Николаевич сидел в глубоком кресле.
Молча.
Громко тикали часы, как метроном. А его сын, Александр Михайлович, сидя в кресле напротив, читал газету. Точнее, еженедельное иллюстрированное дополнение к ежедневной газете «Новое время».
Наконец, Сандро закончил и положил ее на столик.
— Ну что, кажется, в нашем тихом болоте завелся крокодил.
— Почему крокодил? — спросил Михаил Николаевич, усмехнувшись в усы.
— Либералов у нас давненько никто стояще не кусал. Все больше вялые потуги. А тут разом пол лица откусил, если так можно выразиться. Либералы ведь обычно как действовали? Выступали такими блаженными, которые стоят за все хорошее и против всего плохого. Жорж же ударил их именно туда, лишив их позиции морального превосходства.
— Выкрутятся. Но соглашусь, удар хороший.
— Словно попадание главным калибром. Не пускает ко дну, но ощутимо и опасно. Я почти уверен, что наши либералы теперь расколются и передерутся промеж себя.
— Уже начали. — произнес Михаил Николаевич. — Уже. Мне утром докладывали — в редакциях либеральных газет споры. И не только как ответить «этому мерзавцу», хотя и этого хватает. Нет. Дебаты по существу. Ведь английские либералы действительно другие.
— Занятно… хм… интересно тут другое, зачем это все оказалось нужно Жоржу. Публичное выступление со страниц газеты Суворина — это, прямо скажем, спорное решение.
— Ее читают все.
— Но репутация…
— Отлично подходит для скандала.
— А зачем он Жоржу? Неужели просто дурачится?
— Едва ли, сынок. Едва ли. Он очень сильно изменился. Мне кажется, что он после болезни замкнулся и как-то перестроился, что ли. Напоказ он раньше был добрым, тактичным, правильным, а внутри семьи шутливым и озорным. Сейчас же… это озорство осталось, только более злобное и циничное. Но обращено оно теперь вовне. Как костюм. Как маска.
— А что под ней?
— Не могу понять. Я бы согласился с твоим крокодилом, но он для него слишком подвижен и умен. Крокодил же тупая и ленивая скотина, что лишний раз не пошевелится. Жорж же… он словно заведенный.
— Все по приемам ходит? — усмехнулся Сандро.
— Это тоже маскировка.
— Серьезно? — удивился Александр Михайлович.
— Второго июня он вышел из вагона поезда в столице. Сейчас двадцатое июля. Прошло сорок восемь дней. За это время он совершил пять визитов к Владимиру Александровичу. Ярких. Пышных. И во многом пустых, если не считать ту провокацию. Плюс встретился с ним на стрельбище. Вместе с этим он три раза навещал меня и девять раз имел долгие беседы на нейтральной территории.
— Оу…
— Ни он, ни я это не афишировали.
— А о чем вы говорили?
— О стране. Не подумай ничего дурного, просто пересказать я не смогу. Мне показалось, что Жорж меня прощупывает. Как тогда, в поезде. Только тогда он был словно слепой, словно большую часть своей жизни забыл. А сейчас… задает удивительно острые вопросы.
— Что он задумал?
— Кроме того, наш милый Жорж совершил пятнадцать визитов частного характера. Профессорам, инженерам и прочим. К парочке юристов захаживал.
— А это откуда стало известно?
— Я попросил приглядеть за ним. О чем они там болтали неизвестно, но мне иногда кажется, что эти скандалы — просто способ отвлечь внимания от чего-то большего и важного.
— Это выгодно нам?
— О! Самым решительным образом! — произнес Михаил Николаевич.
— Он же пытается войти в круг Владимира Александровича.
— Он? Нет. Его императорское величество произвело мичмана Георгия Александровича Романова в лейтенанты неделю назад. Прежде ценза. Знаешь почему?
— Просто пожелал?
— Нет. Ванновский представил нашего Жоржа к Станиславу 3 степени за «неоценимую помощь в военной статистике».
— Это за стрельбы?
— Вроде того, — улыбнулся Михаил Николаевич. — Но по просьбе Жоржа император ее заменил на повышение в чине. Мне наша Мини шепнула о том, что он сумел довольно лихо обставить всю эту ситуацию, написав рапорт родителю.
— И он его прочитал? — шутливо уточнил Сандро.
— Он написал так, что и прочитал, и понял. Говорят, был в ярости. Но Мини его успокоила.
— Известно, о чем рапорт?
— О том, как Его императорское величество за нос водили и голову морочили. Но предельно просто и доходчиво. Даже он все понял.
— А ты его видел?
— О да. Мини показала.
— Но зачем?
— Владимир Александрович слишком большой вес набрал из-за своего влияния на брата. И ее это беспокоит. Сильно беспокоит. И ей нужны союзники внутри семьи.
— Партии уже сложились?
— Пока — нет. Пока только складываются. Борьбы явной ведь нет. С одной стороны, Владимир и его два миньона — Леша и Сережа. Вместе они контролируют армию, флот и обе столицы. Это такая сила, которую просто так не перебить.
— А с другой стороны?
— Пока только Мини и Жорж.
— Пока? Кто бы не подтянулся, это не изменит расклада сил. — тихо констатировал Сандро. — Хотя Сергей Александрович и Алексей Александрович могут легко подвести.
— Жорж что-то затеял, сынок. Что-то смертельно интересное.
— Так «смертельное» или «интересное»?
— Кто знает? — пожал плечами Михаил Николаевич.
[1] «Катенька» это 100-рублевая купюра. Самая крупная на 1892 год. Так называлась из-за того, что на ней была изображение Екатерина II.
[2] Важная деталь — не в экипаже. На серьезном коммерческом флоте экипажи проверяют. Но ГГ занимался серыми схемами и имел много рабочих контактов с разными людьми. В том числе из проблемных регионов.
Часть 2
Глава 6
4 августа 1892 года. Санкт-Петербург
— Притормози у вон того магазина, — сказал я Петру, и пролетка остановилась у магазина Фельдмана.
Я его приметил уже давно, но как-то не доходили руки заглянуть и поговорить. Не до того было каждый раз, а тут — глаз зацепился.
Вошел один.
Магазин всего, что связано с оптикой и фотографией. Так-то их в городе имелось несколько крупных и целая россыпь маленьких. Но этот был примечателен своим владельцем. Человеком, который не только торговал и издавал журнал, то есть, просвещал, но и имел собственное передовое производство.
Звякнул колокольчик, но мужчина за прилавком и до того наблюдал за мной. Видимо, приметил через стекло, когда я подъехал.
— Ваше императорское высочество? — с некоторым сомнением спросил он.
— Меня стали узнавать в городе? — удивился я. — Неужели лицо так примелькалось?
— Ваши две пролетки с казаками, — несколько виновато ответил Фельдман.
— А вы, как я понимаю, Александр Федорович?
— Совершенно так, да. Что вас привело в мой скромный магазин?
— То, что он совсем нескромен.
— Это лестно слышать, но…
— Александр Федорович, не нужно лишней скромности. И если позволите, я перейду к делу.
— Слушаю вас внимательно.
— Меня немало терзает, что фотография очень сильно привязана к квалификации фотографа. Покамест это все важное, крайне интересное, но хобби энтузиастов.
— А по-другому никак Георгий Александрович. Увы. Я издаю журнал, стараюсь просвещать, но фотография слишком сложна для многих.
— Критически сложна, — кивнул я. — Собственно, у меня возникли кое-какие мысли, и я хотел бы с вами проконсультироваться.
— Я вас внимательно слушаю. — достаточно серьезно сказал Фельдман, даже визуально как-то собравшись.