Наследник империи. Дилогия (СИ)

— Какие у нас есть главные трудности с фотографией? Первое. Это снарядить фотоаппарат, что не всегда просто. Второе. Правильно выставить фокус и выдержку. Третье. Грамотно извлечь пленку, не засветив и не испортив. Четвертое. Проявить. Пятое. Напечатать. Я ничего не упустил?
— Это все крупными мазками, но нет, вроде все нормально.
— А что, если делать фотоаппарат максимально простой, с неподвижным фокусом, заранее выставленным на самую ходовую дистанцию, ну и выдержкой плюс-минус массовой?
  
— Это…
— Погодите, — перебил я его. — Для такого аппарата нужно выпускать стандартные контейнеры с пленкой. Обычная жестяная коробочка с пленкой под одно фото. От засвечивания закрывается подвижной шторкой. Что позволит ставить по очереди контейнеры такие, делать съемку, и складывать их для последующего проявления?
— Вас впечатлил Kodak№2? — поинтересовался Александр Федорович.
— Да. И я хочу его усовершенствовать таким образом, чтобы фото стало массовым и доступным широким массам.
— А проявка и печать? С ними все не так и просто. Считай основная морока.
— Мы делаем такой фотоаппарат с контейнерами и создаем сеть маленьких точек, в которые можно сдать такую пленку на проявку и, если нужно, печать. Задешево. Чтобы люди сами не морочились.
Фельдман хмыкнул, но с интересом.
— Как вам такая идея?
— Вы сказали «мы»?
— Я готов вложить тысячу рублей в этой предприятие. Для начала.
Александр Федорович молча внимательно меня изучал. Минуту, не меньше. Наконец, он произнес:
— Никогда не слышал, что вы увлекались фотографией.
— Я интересуюсь всем, что может приносить мне деньги и пользу моей державе. В особенности техникой.
— Хм…
— Думаю, честный и прямой ответ в таком деле лучше лукавства.
— В какой-то момент мне показалось, что вы увлеклись фотографией.
— Не то, чтобы увлекся, но мне нравится фотография. И меня печалит, как я ранее сказал, что она в нашей стране не такая массовая, как хотелось бы. И если мое предложение оскорбило ваши лучшие чувства, то, пожалуй, мне стоит обратиться к менее толковому и не такому самоотверженно преданному фотографии человеку.
— Что вы⁈ Никакого оскорбления! Я просто… поражен.
— Обычные великие князья не говорят прямо, что хотят?
— Обычно великие князья не замечают факта моего существования.
— Считайте меня тяжело ушибленным великим князем. Нахождение на грани жизни и смерти кого-то бросает в объятье псалтыри, а кого-то заставляет пересмотреть свою жизнь.
— Вы сказали, что вы интересуетесь деньгами, но… — он замялся, — насколько я слышал, ваша жизнь лишена разгульных жестов.
— Все верно. — кивнул я. — Только разумный минимум потребления для поддержания статуса. Чтобы остальные великие князья и аристократы не всполошились.
— Зачем же вам деньги? Вы простите меня великодушно, но вам же держание из казны платят. И огромное!
— Чтобы строить корабли, заводы и оплачивать разработку разных важных вещей. В обход казны. Самому. Чтобы годами не ходить по кругам бюрократического ада.
Александр Федорович удивленно вскинул брови. Я же продолжил:
— Бурное научно-техническое развитие России — моя мечта, если угодно.
— Это… это отрадно слышать.
— Так что, Александр Федорович, каковым будет ваш ответ?
— Мне нужно подумать, Георгий Александрович.
— Иного от вас и не ожидал. Когда надумаете, приезжайте во дворец, что за Адмиралтейством. Я завтра туда заезжаю.
— Мало-Михайловский?
— Он уже переименован в Георгиевский дворец. Сколько вам нужно времени для размышлений?
— Неделю.
— Тогда жду вас через неделю. — произнес и я чинно кивнул, прощаясь. — Честь имею.
И пошел на выход.
Вышел.
Сел в пролетку и поехал с Невского на Моховую улицу. К Макарову. Давно хотел с ним познакомиться. Но все никак не пересекались. Сейчас же я просто решил заехать к нему в гости, пользуясь тем, что он проводил время с семьей.
Дворами.
Время было еще раннее. Магазины только открылись, а улицы еще не заполонили экипажи, спешащие куда-то. Санкт-Петербург вообще просыпался рано и не равномерно, словно медленно оживая. Аристократия в основе своей раньше полудня и не просыпалась. А уж куда-то выходить — упаси бог раньше часа.
Бывали и исключения, но редкие. Потому как таким режимом дорожили, считая его привилегией. Я же… плевал на все это с большой колокольни. Кто рано встает, тот всех достает, как говорится — ходит, кастрюлями гремит, поварешками… зато сытый. Так что, если не требовалось накануне посещать какой-нибудь салон, то я ложился довольно рано и вставал тоже. Мне нравилось работать по утренней прохладе…
— Спасите! Караул! — раздался крик из подворотни и какой-то топот.
Я притормозил экипаж и отстегнул защелку кобуры револьвера. Вторая коляска с казаками притормозила рядом.
— Караул! — вновь донеслось из переулка.
— Может быть, засада… — прошептал я, — но кто знал, что я тут поеду?
— Грабят кого-то, — заметил Ермолай. — Может, убивают.
— Пойдем поглядим. — сказал я и, вылезая из пролетки, щелкнул курком, взводя револьвер в кобуре.
Казаки сделали так же.
Причем Прохор опередил меня и двинулся первым. А Степан и Никифор прихватили из ухоронки карабины Манлихера.
Короткая пробежка.
Поворот.
И картина эпичного масштаба. Средь бела дня в тихой подворотне грабили какого-то лысоватого мужчину. Причем успев немало потрепав. Вон — вся морда лица уже в крови.
— Ты погляди! Совсем страх потеряли! — хохотнув, произнес я.
— Проваливай, а то… — начал было их старшой, но обернувшись осекся. Офицер с группой вооруженных казаков не выглядели теми, кого можно вот так просто послать лесом.
— Кто такой? — спросил я.
— Григорий, — чуть нервно ответил этот делец с ножом, которым только что угрожал бедолаге.
— А чего день с ночью путаешь, Григорий? Почто нападаешь на прохожих средь бела дня?
— Так… попросили.
— Кто попросил?
— А ты не шуми, не шуми. — чуть оскалился он. — Без надобности оно тебе. Хочешь жить красиво, сделай вид, что ослеп на оба глаза. И ступай себе, ступай.
Я максимально быстро выхватил револьвер и выстрелил, от бедра, пробив ему цилиндр. А этот кадр старался, выделяясь среди своих коллег по опасному бизнесу, носил именно такой головной убор.
Бах.
И цилиндр слетел с его головы, пробитый пулей 44-го калибра.
— Ты уверен? — равнодушно спросил я и несколько раз крутанув револьвер, как заправский ковбой, загнал его в кобуру.
— Георгий Александрович, — ахнул этот лысоватый бедолага, которого они потрошили. — Ваше императорское высочество! Боже!
— Кто таков? — спросил я его.
— Яков я… — нервно произнес лысый мужчина. — Работаю у Давида Абрамовича Зальцмана.
— Чем он занимается?
— Держит оптическую мастерскую на Екатерининском канале.
— Оптическая мастерская? Оптическая мастерская — это хорошо, — медленно повторил я. — Григорий, у тебя вопросы к Яше или к его работодателю?
— К Давиду. Фуфло они слепили!
— Фуфло? Что за заказ?
— Дюжина театральных биноклей. — поспешно произнес Яков. — С ними все в порядке. Отделка заказчику пришлась не по душе.
— Так, Гриша?
— Так.
— Что не так с отделкой? Сначала говоришь ты, потом ты.
— Эта дама заказала перламутровую отделку, а теперь утверждает, что хотела их в слоновой кости. И требует, чтобы мы их за свой счет переделали.
— Заказ был устный?
— Да.
— Так все было?
— Она сразу заказывала слоновой кости отделку, — произнес Гриша. — А эти решили сэкономить и сделали как им удобнее.
— Хорошо. Жду завтра, край послезавтра этого уважаемого человека, которого ты представляешь, к себе в гости. Поговорим. Адрес, я полагаю, известен?
  
Гриша кивнул.
— А теперь ступай. И не делай глупостей.
Только сказал — сразу сдуло. Словно ветром. Всех. Видимо, осознав на кого нарвались, хотели как можно скорее исчезнуть. История-то про разбойников вышла за пределы Кавказа и сначала гуляла по салонам, а потом пошла в город. К народу. И надо сказать, реагировали на нее все по -азному, но в основном позитивно. Людям нравился облик лихого князя, который сам ходит, сам говорит…